Повелитель ветра
Шрифт:
– Будь осторожна! – промурлыкала Вера, стараясь хотя бы в голосе притушить жгучую ревность. – Я тебе говорила, что немножко знакома с Полевым. Он – жуткий бабник. У него бывает по несколько женщин одновременно. И учти, если мужчина, дожив до тридцати шести лет, ни разу не был женат, это крайне подозрительно!
Произнося свое предупреждение, Вера вдруг сообразила, что все это – чистая правда и вряд ли Ярослав сделает для Ковалевой исключение из своих правил и привычек. Теперь она искренне испугалась за подругу: ведь страдать будет девчонка! Если уж даже опытная Вера, которая и влюблена-то
Оторвав, наконец, раскаленную добела трубку от покрасневшего, горящего уха и положив ее рядом с телефоном, Вера отправилась по коридору налево. Во время короткой прогулки она вспомнила одно обстоятельство, которое, за давностью лет, вылетело у нее из головы.
В начале их с Полевым отношений, когда они еще встречались чаще, чем раз в год по обещанию, и не только под предлогом лечебного массажа,
Ярослав придирчиво, не единожды, выяснял у Веры, намерена ли та рожать еще детей. Вера каждый раз отвечала отрицательно. После этого разговоры плавно съехали в другую колею: не хотела бы Вера оставить мужа, который ей давно безразличен, и, прихватив ребенка, прийти хозяйкой в дом Ярослава. Он тогда снимал квартиру в Москве. Неплохо зарабатывал, но призрак иммигрантской нестабильности еще витал над его жизнью и бытом, квартиру он делил с несовершеннолетней сестрой, которую преданно воспитывал. Словом, переезжать к нему – означало: менять шило на мыло. В постели будет веселее, зато в быту – гораздо более уныло. Вера замяла тему, и Ярослав больше ее не поднимал.
Сейчас Вера поняла, что сделала тогда свой выбор. Ей нечего делить с молоденькой Мариной Ковалевой. Она, Вера, занимала свое, уникальное место в жизни Ярослава Полевого – место, равноценное по объему тому, которое он занял в ее собственной судьбе – ни больше ни меньше. С этого места не сдвинуть человека, не согнать, можно только от него уйти – вперед, в сторону, вверх, к другому…
Между прочим, Ярослав-то, похоже, считал себя бесплодным, иначе зачем бы стал так придирчиво выяснять у Веры ее планы по деторождению. Но этим соображением она поделиться с Ковалевой не могла.
– Так, ну а про эсэмэски ты его не спрашивала?
– Про какие эсэмэски?
– Как же, Марин? С угрозами, которых ты так боялась!
– А! Я и забыла! Там все в порядке оказалось. Ярослав поработал с этой ситуацией.
– Что же ты молчишь?!
– Он посмотрел и сказал, что никакой угрозы нет. Это пишет женщина. Она – ненормальная, но видящая. Она давно ко мне присматривается, интересуется моей жизнью. Моя персона ее привлекает просто потому, что энергии много. Вот она и старается отвампирить. Но эсэмэски пишет довольно осмысленные: чует грядущие перемены в моей жизни!
– Какие перемены?
– Ярослав сказал, что не к худшему. Скорее к лучшему.
– Понятно, на что намекает!
– Не знаю, Верочка. Он пока никакого особенного интереса ко мне не проявил. Просто не знал, чем занять внезапно появившееся свободное время, – вот и решил пригласить меня на прогулку.
– Ладно прибедняться! А
– Уже выяснили. Он описал, сказал: где-то поблизости от меня территориально. Я узнала одну соседку… не совсем соседка, из другого подъезда. Ярослав поставил такую мощную защиту – ей ничего мне не сделать, не напугать больше!
– Вот и хорошо!
Григорий, открывший ему дверь, был одет в черный костюм, идеально отутюженный, под пиджаком – черная же водолазка. Черные круги под глазами дополняли траурный вид.
– Я опоздал! – ровным голосом сообщил Матвеев сразу после того, как обменялся с Ярославом короткими приветствиями.
– В каком смысле? – не понял Ярослав.
– Я опоздал на похороны, – пояснил Гриша громким, звенящим голосом. – Поехал на троллейбусе, а он целых сорок минут простоял в пробке. Представляешь?
– Гриша, чьи похороны? – спросил Ярослав, предугадывая ответ.
– Жени Корюшкина, моего самого близкого друга. Представляешь, я прибегаю, а там уже… все!.. Все уехали на поминки.
Он говорил с непонятным патетическим подъемом, вроде эйфории. От Григория не пахло вином, но на кухне, куда Ярослав прошел без приглашения, обнаружилась, как он и ожидал, почти ополовиненная бутылка виски.
– Но это даже к лучшему, – продолжал Гриша, наливая гостю полную рюмку. – Потому что я… отказываюсь верить! – Голос его сорвался с высокой ноты, и он прошептал: – Не могу, не хочу…
Молча, не чокаясь, выпили. Григорий стал прежним взвинченным тоном рассказывать о том, как поймал левака, чтобы успеть на поминки, как дома собрались все самые лучшие, верные друзья – деловые поминали отдельно, как он утешал мать покойного, как некрасиво повели себя бывшие жены и старшая дочь, принявшись тут же делить немалое наследство, и что младшая дочь покойного – наркоманка, так что никакой радости в жизни бабушки не предвидится, и что он, Григорий, намерен поддерживать несчастную старую женщину до конца ее дней…
Виски закончилось, он откупорил коньяк и ром. Ярослав, равнодушный к спиртному, пил только для поддержания душевного контакта. Каждый раз, когда просил Григория не подливать ему, тот согласно кивал: «Нам такие люди нужны!» И тут же наполнял его рюмку доверху. Ярослав понял, что Матвеев делает все это автоматически: и произносит дежурную, неуместную сейчас шуточную фразу, и наливает собеседнику коньяк, и даже опрокидывает рюмку в рот, абсолютно не задумываясь о том, что делает и зачем.
– Женька любил ром. Больше всех остальных напитков, – сообщил он, когда дело дошло до соответствующей бутылки.
Слегка захмелевший Ярослав с ужасом увидел, как глаза друга, и без того давно покрасневшие, наполняются слезами, и слезы эти начинают литься через края век, катиться по гладко выбритым щекам, расплываться еще более темными пятнами на черном пиджаке. Он протянул руку через стол, чтобы накрыть ею Гришину кисть – выразить сочувствие, как-то поддержать. В этот момент Григорий, не терявший ясности и связности речи, произнес, глядя Ярославу прямо в глаза:
– Я совсем один остался, понимаешь, Ясь? Детей давно уже фактически лишился. Жены нет. Самого близкого друга тоже больше нет.