Повелитель бурь
Шрифт:
Всю дорогу таксист без умолку болтал языком, ведя машину по горным серпантинам с беспечной лихостью человека, на сто процентов уверенного, что его судьба целиком зависит от Божией воли, и ни от чего более.
Генерал Потапчук, не испытывавший такой уверенности, за время пути пережил массу острых ощущений. С учетом его возраста и состояния здоровья это было столь же любопытно, сколь и небезопасно, и он вздохнул с облегчением, когда потрепанная черная «Волга» с шашечками на борту въехала, наконец, в город и остановилась в двух кварталах от почтамта.
Генерал расплатился с разбитным водителем, пожелал ему счастливого пути и выбрался из машины. В крови все еще гулял адреналин. Федор Филиппович с облегчением проводил взглядом тарахтящее
Циклон уже ушел на северо-восток, небо очистилось, и было по-настоящему жарко — так, как и полагается в этих широтах в это время года. В выгоревшем небе слепящей точкой сверкало злое солнце субтропиков, жесткие листья пальм безжизненно повисли в неподвижном безветренном воздухе. Асфальт пружинил под ногами, от него тянуло жаром, как от раскаленной плиты. Федор Филиппович терпел эту пытку минут пять, а потом все-таки снял пиджак, аккуратно свернул его и перебросил через согнутую в локте руку. Большого облегчения это не принесло, но Потапчук, по крайней мере, перестал чувствовать себя идиотом, разгуливающим по курортному городу в тяжелом деловом костюме, как в доспехах. Еще лучше стало, когда он стащил с потной шеи галстук и расстегнул воротник рубашки. Галстук он раздраженно затолкал во внутренний карман пиджака, и теперь тот свешивался наружу, как будто пиджак в знак протеста показывал длинный полосатый язык.
Вскоре впереди показался почтамт — старомодное двухэтажное здание с громоздкими колоннами по фасаду. На колоннах виднелись следы неаккуратного ремонта — темные пятна цементного раствора, налепленного в местах, где обвалилась штукатурка. На стертых, уже изрядно выщербленных ступеньках сидела, лениво почесываясь, лохматая рыжая собака. Язык у псины был вывален от жары на всю длину, напоминая розовую тряпку, глаза прищурены. Местная собака страдала от жары ничуть не меньше московского генерала. Федор Филиппович с неудовольствием пошевелил пальцами ног в раскаленных кожаных туфлях. Туфли были летние, с плетеным верхом, но то, что казалось вполне уместным в Москве, здесь больше напоминало изощренное орудие пытки. Потапчук повернул голову и поверх городских крыш увидел сверкающую, как полированная сталь, поверхность моря. Ему немедленно захотелось на пляж; он попытался вспомнить, прихватил ли с собой плавки, но безрезультатно: собираться пришлось в большой спешке, и, говоря по совести, генерал смутно представлял себе, чем набит его портфель. Федор Филиппович мысленно пожал плечами: в конце концов, плавки ничего не стоит купить. А то взять и пойти на дикий пляж, где народ загорает в натуральном виде… Вот будет зрелище!
Генерал опять посмотрел на часы и недовольно поморщился: до условленного времени оставалось еще пятнадцать минут. Черт бы побрал Слепого с его конспирацией, подумал он и стал не спеша подниматься по ступенькам. Что этот тип затеял? Чего ему неймется? Ведь поехал, кажется, отдыхать… Вот и отдыхал бы! Ну ладно, допустим, отдыха не получилось. Но кто мешал ему сесть в самолет и вернуться домой, как все нормальные люди, за государственный счет? Нет, подавай ему, понимаешь, курьера с чистым паспортом и с суммой, на которую при желании можно объехать полмира! А какого такого курьера генерал Потапчук может послать на встречу со своим агентом, о котором не знает ни одна живая душа? Ответ очевиден: никакого. Нет у генерала Потапчука таких подчиненных, которым он мог бы доверить этот секрет, и Сиверов об этом прекрасно знал. Знал он и то, что у Федора Филипповича не хватит совести отправить Ирину обратно с деньгами и паспортом. Выходит, рассчитывал на личную встречу, А зачем? Что у него такое стряслось, что генерал ФСБ должен бросать все дела и лететь к нему через полстраны, как двадцатилетний мальчишка?
Дверь на почтамте была высоченная, за три метра, и ручку к ней в незапамятные времена присобачили соответствующую — длинную, сантиметров этак в пятьдесят, цилиндрическую, с круглыми медными
В тесноватом зале почтамта было сумрачно и сравнительно прохладно. Посетителей тут почти не было, и, едва успев войти, генерал почувствовал на себе взгляды сидевших за барьером женщин. Дамы явно страдали от хронического безделья и были не прочь поглазеть на новое лицо. Никаким Сиверовым тут, конечно, даже и не пахло, и Федор Филиппович мысленно обругал себя: учить подчиненных приемам конспирации легче, чем соблюдать ее самому…
Чтобы не торчать столбом посреди пустого зала, он подошел к окошечку и приобрел совершенно ненужный ему конверт. Вежливо поблагодарив сидевшую за массивным барьером томную брюнетку с густым пушком на верхней губе, генерал забрал конверт, ссыпал в карман сдачу и, напустив на себя озабоченный вид, поспешно вышел на улицу, В одной руке у него был увесистый портфель, в другой — пиджак и дурацкий конверт, с которым Федор Филиппович не знал, что делать. Ему хотелось бросить конверт в стоявшую у входа урну, но это был еще один способ обратить на себя внимание, и генерал решил потерпеть.
Отыскав свободную скамейку в тени старой акации, он уселся и принялся приводить в порядок свое хозяйство, то есть открыл портфель и затолкал в него сначала конверт, а потом, подумав, и глупо торчавший из кармана галстук. Вслед за галстуком из кармана вывалилась распечатанная пачка сигарет — та самая, из вентиляционной отдушины. Федор Филиппович покосился на нее, как на взведенную гранату, и аккуратно отложил в сторонку.
Несколько воспрянув духом, он позволил себе расслабиться — взял да и закурил первую за этот день сигарету. Сигарета была чересчур легкая, да к тому же пересохшая, и, втягивая безвкусный дым пополам с горячим воздухом, пахнущим асфальтом, Потапчук не испытал никакого удовольствия.
— Сигареткой не угостите? — послышался рядом с ним мужской голос.
Федор Филиппович повернул голову и с трудом удержал на лице индифферентное выражение. Сиверов выглядел как опытный бомж с приличным стажем. На нем были старые потрепанные джинсы, линялая маечка и разбитые кроссовки — все старое, поношенное, но, как ни странно, чистое. На переносице поблескивали каким-то чудом уцелевшие темные очки, а на подбородке — невиданное дело! — топорщилась жесткая темная щетина, в которой при беспощадном солнечном свете генерал углядел несколько седых волосков.
— Прошу вас, — равнодушно сказал он, протягивая пачку.
— Спасибо вам большое, — поблагодарил Сиверов. — Вторые сутки подряд подаянием кормлюсь. Не поверите, стыдно рот открывать… Я присяду?
— Скамейка муниципальная, — ворчливо сообщил генерал.
Глеб присел рядом с ним, и Федор Филиппович с легкой завистью увидел на загорелой коже его рук беловатые разводы морской соли.
— Денек сегодня как по заказу, — сообщил Слепой. — А вы отдохнуть приехали?
— Перестань паясничать, — старательно глядя мимо него, буркнул генерал. — Ты зачем меня вызвал? Мне, по-твоему, заняться больше нечем?
— Извините, Федор Филиппович, — покаянным тоном сказал Глеб. Генерал заметил, что он тоже смотрит куда угодно, только не на собеседника, из чего следовало, что Слепой намерен и дальше играть в конспирацию. — Честное слово, если бы у меня был другой выход…
— Другой выход у тебя был, — заявил Потапчук. — Сел бы в самолет, как все нормальные люди, и давно сидел бы дома — одетый по-человечески и, главное, бритый. Кстати, отдать тебе должное, для побывавшего под селем бомжа ты выглядишь неправдоподобно чистым.