Потрошитель
Шрифт:
Она лежала в вестибюле у входа. Сейчас для нее настало время ясности и определенности. Она снова обрела свой естественный облик, и это место – ее.
Любой, кто вошел бы сюда сейчас, увидел бы, как она могуча. Она лежала в мутном пятне лунного света, просачивающегося через фонарь в потолке. Ее кожа превратилась в густую косматую шубу из черного и красного меха, цвета крови и ночи. Передние лапы раздувались от мышц, а кисти лап были как у тролля. Клыками она могла раскусить человеческий череп, а когтями – разодрать человека от плеч
Она повела ушами, махнула хвостом, зевнула во всю пасть и потянулась. Потом пошла обследовать дом.
Если бы кто-нибудь проник в дом, она тут же узнала бы об этом, но не это встревожило ее. Что-то непонятное витало в воздухе. Пока она лежала, ощущение было слабым, неясным. Теперь же, когда она поднялась на лапы, рыча, приглядываясь, прислушиваясь, принюхиваясь, что-то в воздухе изменилось, возникло какое-то напряжение, заставляющее мышцы налиться сталью, силой, мощью, которым вряд ли кто на этом свете мог противостоять.
Когда она выполняет работу, вот как сейчас, охраняя свое место, она любит все делать основательно. Это значит, что и пахнуть здесь должно правильно.
Она остановилась, чтобы потереться мордой об угол. Ей хотелось уничтожить собственный запах, сильный, забивающий все, – тогда можно будет принюхаться к другим запахам. В вестибюле очень сильно пахло ею. Места, которые она охраняет, и должны так пахнуть. Так она делала эти места своими, великодушно позволяя другим, таким, как Адама, разделять их с ней.
Адама, конечно, самец. Человеческий, но все же самец. Ей бы не пришло в голову делить территорию с самцом ее вида. Она могла бы предложить ему много больше, если бы, конечно, захотела.
Что-то заскрипело под ее лапами, и она припала к полу, но ни термитов, ни запаха подгнивающего дерева, никаких дефектов не учуяла.
Обход подтвердил то, что она знала и так: двери и окна заперты, никого нет.
Значит, нет и проблем.
Она вернулась в вестибюль и вытянулась на полу. В естественном обличье она не нуждалась в мебели, разве что для сна. Кресла и диваны были слишком малы, чтобы выдержать ее, а когда она вскакивала с них, те имели обыкновение неожиданно падать, и она из-за них теряла равновесие.
Как ей говорила мамочка? Птицы живут в небе, обезьянам лучше всего на деревьях, а четвероногие, как она, принадлежат земле и должны прижиматься к ней как можно теснее.
Внезапно в лунном свете прямо перед ее носом вскипел водоворотик пыли. Она вскинула морду от неожиданности, а потом заворчала, порыкивая, – это была одна из маленьких шуток Адамы. Она не знала, как он заставляет пыль так вот вертеться, но была уверена, что это не волшебство. Адама вообще не любит волшебства, и единственное, которое он согласен терпеть, – это ее, Тикки, волшебство.
Наверное, это просто какой-то хитрый технический
Она направилась в цокольный этаж. Комната здесь была большая, стены и потолок – черные. Единственным источником света были два десятка стереоэкранов, встроенных в правую стену. На каждом из них возникали и повторялись сцены конца мира, Пятого Мира, и наступление Шестого: голодные бунты в Нью-Йорке, войны корпораций, опустошение и смерть. Человеческие законы и хаос, бьющиеся друг с другом насмерть. Цивилизация, висящая на волоске от гибели.
В центре комнаты располагалась металлическая стойка, под ее поперечиной, распятая, привязанная за лодыжки и запястья, стояла пышная женщина, рыжая, голая. Рядом был черный мраморный стол, на нем лежал целый набор сверкающих стальных инструментов. У стола стоял здоровенный детина по имени Джеклэш.
Адама сидел слева в украшенном богатой резьбой деревянном кресле напротив своей пленницы. Рядом с ним возвышалось блестящее сооружение из черного мрамора, состоящее из сдвоенных полос, обвивающих друг друга. На вершине покоился огромных размеров драгоценный камень, на вид прозрачный, как бриллиант.
– А! – воскликнул Адама, улыбаясь, излучая удовольствие, даже благодарность. Он протянул к Тикки руку. – Тигрица пришла. Присоединяйся, пожалуйста.
Его голос был полон удовлетворения. Тикки посмотрела на детину. А Джеклэш пялился на нее – он не понимал, что она разумное существо, он думал, что она грязная бессмысленная тварь. Он боялся ее, как и должен был, а может быть, боялся и Адамы, но старался этого не показывать. Об этом недвусмысленно говорил его запах.
Адама небрежно махнул Джеклэшу рукой, улыбнулся и сказал:
– Не бойся, у нас с тигрицей договор!
– Да, – ответил Джеклэш, – вы говорили. Адама улыбнулся и снова взмахнул рукой.
Тикки подошла к металлической стойке, к которой была привязана женщина. Множество запахов, витающих в воздухе, сказали Тикки больше, чем можно было увидеть. Женщина была измучена, и ей было очень больно, она потеряла много крови, была испугана. Она боялась смерти, а сейчас была просто в ужасе при виде огромной тигрицы, спокойно стоящей рядом, всего в одном шаге от нее.
Джеклэш все-таки очень разволновался. – Иди, – дружески сказал Адама, – посиди со мной.
Тикки повернулась в его сторону, а хвостом как бы невзначай ударила по бедрам жертвы.
Ужас в чистом виде излился в атмосферу.
Хорошая жертва, очень хорошая.
Тикки подошла к креслу Адамы. Это было очень оригинальное кресло, похожее на трон. От него пахло настоящим деревом, хотя это Тикки не очень-то и волновало. А вот что ее по-настоящему интриговало, так это камень на мраморном пьедестале. Возле него она остановилась, фыркнула, подивилась на него еще с минуту, но не тронула. Адама предупреждал, чтобы она никогда его не касалась. Она и не собиралась. Но все это было очень странно.