Потопленная «Чайка»
Шрифт:
— Выходит, так. Но без всякого злого умысла. Напротив, я желал ей счастья и благополучия и хотел, чтобы именно я стал для нее человеком, несущим это счастье.
— Значит, ты лгал ей для ее же блага? Очень благородно, господин офицер, — усмехнулся Дата.
Тория помолчал немного, потом, хмуро поглядывая на шкипера, продолжал свой рассказ:
— Девушка приблизилась ко мне, взяла меня доверчиво за руку и сказала:
— Ты прав, они и в самом деле могут прийти утром. Что же делать?
—
— Да, да, я понимаю, нужно идти.
Однако не двигалась с места.
Луна скрылась за облаками, в комнате стало темно, но я все же видел, какая тревога была в ее широко открытых глазах. Она никак не могла решиться: довериться неизвестному — страшно, оставаться дома — тоже опасно.
— Нас столкнула судьба. Идем, будь решительней! — Я взял ее за руку, потянул к двери.
— Я пойду, но дай честное слово, что будешь мне настоящим братом, — решительно сказала она.
Будто лезвием кинжала полоснули меня по сердцу эти слова. Я не мог произнести ни слова.
— Что же ты молчишь? — Девушка отступила в глубь комнаты. Что мне было делать? Я дал слово, хотя думал только о том, чтобы она стала моей. Мы спустились по лестнице. Увидев труп отца, девушка без сил опустилась на землю.
— Нет, я не могу так оставить отца, — прошептала она и снова горько заплакала. Я сел рядом с ней. Пусть поплачет, может быть, станет легче.
Наконец она затихла, а потом попросила:
— Может быть, поможешь мне похоронить отца?
Я осторожно снял с дерева покойника. Девушка принесла лопату. За домом, в маленьким садике, мы вырыли могилу. Небосклон постепенно становился серым. Я засыпал могилу землей, и мы отправились в путь. Уже совсем рассвело. Пережив страшную ночь, девушка молча, безучастно шла рядом со мной. Я украдкой рассматривал ее.
На ногах ее маленькие сапожки, поверх шерстяного платья наброшена телогрейка, голову покрывал шерстяной, ручной вязки, платок.
Мы долго шли, не произнося ни слова. До дома «нашего человека» оставалось каких-нибудь две версты. Я предложил своей спутнице передохнуть. Расстелил под деревом шинель, усадил ее, а сам расположился напротив, на пеньке.
Долго сидел я молча. Наконец сообразил, что не знаю даже ее имени.
— А как тебя зовут?
Она повернула ко мне голову, посмотрела усталыми глазами.
— Как зовут? Меня зовут Марией.
— А сколько тебе лет?
— Девятнадцать.
— Кто-нибудь у тебя остался?
— Никого. Мать померла давно. В прошлом году я окончила в Ставрополе школу и вернулась домой.
— Ты видела, как вешали твоего отца?
— Нет, не видела, я ведь последнее время не жила дома. Отец прятал меня в лесу, в шалаше.
— Так почему же вчера
— Накануне отец приходил два раза, приносил еду. И ночью меня проведал. А вчера весь день его не было. Я растревожилась и прибежала домой, а батюшка...
— Хорошо, что хоть ты не попала им в руки. Теперь тебе нужно о себе позаботиться.
Мне очень хотелось сказать ей о своих чувствах, но я понимал, что сейчас говорить об этом не время.
Мария, задумчивая и печальная, сидела, безучастно перебирая бахрому платка. Казалось, она забыла о моем присутствии.
Я встал.
— Нужно спешить. Осталось уже совсем немного.
Мария спросила:
— Куда мы идем?
— Пройдем этот лес и выйдем к дому одного моего старого знакомого. Там можно побыть до ночи, а потом он переправит нас через реку.
Сказав это, я тут же спохватился: ведь на том берегу находятся белые, от которых Марии нужно скрываться.
— Через реку? — Мария испуганно посмотрела на меня. — Но ведь там белые! Нет, я туда не пойду!
— Послушай, Мария! Здесь, где тебя знают, нельзя оставаться. Сейчас нет никакой возможности перебраться к красным, белые охраняют границы так, что и птица не пролетит. Я пошел в эту сторону, потому что знаю, здесь более легкий и надежный путь. Мы спокойно сможем жить в тылу, подальше от фронта, в безопасности. А там время покажет, как нам поступить. Там у меня свои люди, они укроют нас. Верь мне, я не сделаю ничего такого, что может послужить тебе во вред. Ну, пошли! — решительно произнес я.
По мере того, как я говорил, тень недоверия исчезала с ее лица, и она уже дружелюбнее смотрела на меня.
Мария сунула руки в рукава телогрейки. Я взял свою шинель, накинул ей на плечи, как бурку, и мы отправились в путь.
Некоторое время шли молча.
Северный ветер налетал на деревья, срывал с них листья. На горизонте показалась темная туча. Мы прошли лес, вышли в поле, заросшее высокой травой. Слева показалась река Верхняя. Из соснового леса тонкими струйками поднимался голубой дымок. Вскоре мы увидели и сам дом. Это была усадьба «нашего человека».
Было тихо, как перед бурей. Низко, совсем низко пролетела стая птиц.
— Погода портится, — проговорила Мария.
— А мы уже пришли, — ответил я и указал на дом.
— Хорошо, если хозяин еще жив. А то, может, и его растерзали эти звери, — сказала девушка.
— Почему ты думаешь, что и его убили? — удивился я, будто ничего не знал о хозяине.
— Я знаю его. Он помогал красным. И если повесили моего отца...
— Откуда ты знаешь, кому он сочувствовал и помогал?
— Как мне не знать? Он часто ходил к отцу. Они были друзьями, ничего не скрывали друг от друга.