Потоп
Шрифт:
— У меня отлично развита слуховая репрезентативная система, — проговорил он негромко.
Тут даже доктор смутился.
— Что, — осторожно спросил он, — у вас хорошо развито?
— Репродуктивная система? — подхватил Рокотов. — Это мы исправим при следующей встрече…
— Вы идиот, — выдавилось из пациента. Речь давалась ему, сжигаемому болью, с великим трудом. — Вы в состоянии думать лишь о примитивных вещах. Не выше сапога. У человека есть разные репрезентативные системы… Один познает мир зрением, другой слухом, третий ощущениями… Поэтому
— Я все хорошо понял, — отозвался Рокотов. — Какой тяжелый больной! Хорошо! Я оставлю репродуктивную систему напоследок. Сперва я сделаю из тебя великого немого… лучше — глухонемого…
— Прекратите, он под действием препаратов, — вмешался офтальмолог.
— А когда он под ними не был? — удивился Рокотов. — Вот и отлично, что действуют препараты… Вы не жалейте лекарств-то, а то он очень прыткий.
Он не знал, что Коротаев за всю свою жизнь схавал столько разнообразнейшей химии, что обычные дозы на него практически не действовали, — требовались слоновьи.
— Да… — Ясеневский задумчиво почесал подбородок и негромко, чтобы не тревожить слуховую репрезентативную систему пострадавшего, попросил: — Они под препаратами разговорчивые… Можно с ним побеседовать минут десять-пятнадцать?
Хирург выглядел крайне недовольным. Но и он понимал, что речь идет о серьезных вещах. Он знал, кого привезли и откуда.
— Хорошо, — вымолвил он нехотя. — Мы ему добавим, если что. Но не дольше…
— Тогда оставьте нас ненадолго, если это возможно, — как можно умильнее попросил Ясеневский. — Мы прямо здесь.
— Я надеюсь, что без дополнительного рукоприкладства, — тихо предупредил врач.
— Об этом можете не беспокоиться.
— Только ногами, — пробормотал Влад так, чтобы доктор не услышал.
Хирург, шмыгнув носом под маской, вышел, затворил за собой двери, и они остались в предоперационной втроем.
Рокотов, намучившийся в респираторе и очках, приспустил повязку.
— Не ссы, я не заразный, — успокоил он Коротаева, забыв, что тому не видно. — Я зубы сегодня почистил…
Коротаев коротко, как обязывала фамилия, послал его на три буквы.
Влад не обиделся:
— Тебе, куриная слепота, ломятся две увлекательные перспективы. Первая: тебе зализывают поврежденные места, а бритвы вручают вместо безграмотно выпущенных пуль. На память. Вроде орденов, носить на шее вместо креста. И твои подельники тебя пришивают уже окончательно, потому что черт тебя разберет — может быть, ты раскололся? Под действием препаратов. У нас и свои найдутся — та же сыворотка правды. Верно я говорю? — обратился он к генералу.
— Очень верно говоришь, — утвердительно затрубил тот.
Ясеневский не стал снимать маску — вероятно, боялся обратного: подцепить какую-нибудь глазную инфекцию. У него и так уже с возрастом ухудшилось зрение, а от постоянного чтения документов глаза все сильнее слезились. Он бы с радостью натянул ее и повыше, до
Признаться откровенно, генерал до смерти боялся любой медицины. Но тщательно это скрывал.
— Вторая перспектива нисколько не соблазнительнее, — продолжил Рокотов. — Никто тебя не пришивает, и отправляешься ты под суд. И шьют тебе там организацию банды — раз. Двойное убийство как минимум — это два… Вырисовывается пожизненное. Всю жизнь под замком да без книжек с картинками — это ой как неприятно…
Коротаев чуть шевельнулся.
— Хватит гнилого базара, — проскрежетал он. — К делу! Чего тебе надо, такому козырному?
— Козырному ужасно хочется выяснить, что затевала ваша шайка под крышей несчастного Касьяна Михайловича Боровикова, лишившегося кое-какого имущества, а вдобавок и старого друга. И какова его степень участия в ваших планах.
— Ах вот чего хочется козырному… — Действительно, препараты, которые используют с целью премедикации, развязывают язык. Но не всегда в ту сторону. В какой-то мере они все же действовали и на пропитанного наркотой Коротаева. — Так я тебе… я ведь тебя начальником не назову, не дождешься… я тебе так скажу: мне все едино. Все, что ты мне сейчас набрехал. Глаза мне залечат, видеть я не буду, но голову ты мне оставил целой, и она покуда неплохо соображает. А это среди моих, как ты глупо выразился, подельников очень ценится. Я пригожусь им и куриной слепотой. Меня выпишут…
— Погрузят в специальный транспорт, — подхватил Ясеневский.
— Именно. Погрузят в специальный транспорт и увезут, но только не под суд, как вам сдуру мечтается, а в другое место. И там я потрачу всю жизнь, но отыщу возможность пройтись по всем твоим репрезентативным системам, господин дознаватель…
Рокотов усмехнулся:
— Я ведь могу осложнить докторам работу и надавить на повязку. Меня беспокоит состояние твоей сетчатки. Что, если ее не задело? Маловероятно, но вдруг?
— Дави сколько хочешь. Бритвы уже вынули.
— У меня этого добра вдоволь…
— Тогда под суд мы отправимся вместе… или как раз туда, куда я намылился… тоже вместе, и лучше бы тебе под суд…
— Скажи одно — депутат засвечен? — вмешался в их благочестивую беседу генерал Ясеневский.
— Ваш депутат — блаженный, — ответил Коротаев после короткого раздумья. — Это признание мне ничем не грозит, потому что у вас таких большинство. Дурак дураком. Любит выпить и потрахаться да о России порассуждать.
— А как он о ней рассуждает?
Коротаев даже рассмеялся слабым смехом:
— Как еще о ней рассуждать? Бардак, помойка, планетарный отстойник…
— Ишь какую лексику применяет, — удивился Рокотов. — Планетарный, надо же.
— Так наслушался от вашего академика, — объяснил бывший начальник службы безопасности. — Это он все заливался про планиды, кометы, звезды… У меня, считай, благодаря ему соорудилось высшее астрономическое образование. Вот только в телескоп не заглянуть уже, жалко…
— А из пушки на Луну не хочешь?