Потому что
Шрифт:
Лишь взглянув на своих охранников, я сообразил, что произошло. Они грубо схватили меня и, толкая в спину, поволокли в комнату для задержанных. Щелкнули замки наручников. Никто не предложил мне стакана воды. Оба они отвернулись от меня, дав возможность отдохнуть от их болтовни. Я ничего не пропустил. Слышал, как снаружи барабанил дождь. Он стучал по крыше, а я беззвучно смеялся. Я стал, кем хотел. Преступления нет без жертвы, убийцы и того, кто признает убийцу убийцей. Мое
За время перерыва Зигфрид Реле словно вырос на десять сантиметров. Он поглаживал свой выбритый подбородок, наслаждаясь триумфом. Наконец нарисованный им отвратительный портрет стал походить на человека со скамьи подсудимых. А ведь он не держал на меня зла, лишь анализировал плохое во мне.
Аннелизе Штелльмайер тоже не могла скрыть разочарования. Работа больше не доставляла ей никакого удовольствия. Сейчас охотнее всего она удалилась бы на совещание с присяжными, чтобы поскорее вынести приговор. К сожалению, судья была вынуждена продолжать свое дело. Не в силах переварить мое признание, все они снова и снова пережевывали самые жесткие его куски.
— Почему вы сообщили об этом только сейчас? — спрашивали меня все.
И я отвечал им, что ведь это такой позор!
— Никто не знал, что я гомосексуалист, в том числе и мои близкие друзья. До определенного времени даже я сам.
Или я объяснял им, что чем дольше замалчиваешь тайну и загоняешь ее вглубь себя, тем труднее потом ее открыть. Или говорил, что не мог рассказать о плачевных обстоятельствах моего преступления, поскольку они выдавали мою беспомощность и слабость. Я предпочел вообще замалчивать причины убийства, чем признаваться в том, что совершил его, следуя животному инстинкту. Они проглотили это. Моя история показалась им логически связанной и хорошо сформулированной. Я остался доволен.
— Что вы чувствовали после всего этого? — поинтересовался прокурор.
Видимо, он хотел вытянуть из меня еще пару сенсационных признаний.
— Сначала облегчение, а затем ужас, — ответил я. — Ведь я убил самого дорогого для меня человека.
Теперь он мог расквитаться со мной за все мои репортажи из зала суда.
Бенедикт Райтхофер со своим «синдромом неудавшегося самоубийцы» оказался теперь как бы вне игры. Но он не сдавался. «Если хотите знать мое мнение…» — начал он и объявил, что его совсем не удивило мое признание.
— Только оскорбленная любовь способна пробудить в бесконфликтном человеке такую энергию, — сообщил он.
Далее последовали уже знакомые рассуждения об агрессии, направленной вовнутрь и вовне. Они объясняли все. Не зря профессор посвятил данной теме целые тома своих сочинений.
Наконец и Томас выполз из своего укрытия. Теперь его задача изменилась. Он должен был попытаться вбить в головы присяжным новое понятие «убийства в состоянии аффекта».
Ведь я сделал этот выстрел, не помня себя от сильнейшего эмоционального напряжения, предположил он. Я был вынужден с ним не согласиться.
— Но когда ваш друг Рольф появился в дверях бара, все ваши эмоции, сдерживаемые в течение дня, вдруг прорвались наружу, разве не так? — спросил мой адвокат.
— Не совсем, — ответил я. — Незадолго до этого я разработал план. Я хотел с ним покончить и совершил преднамеренное убийство. Он не должен был принадлежать никому, кроме меня.
Томас утонул в своем кресле. Я решил после вынесения приговора вознаградить его муки прибавкой к гонорару.
— Есть еще вопросы? — бесстрастно спросила Штелльмайер.
Присяжные опустили головы. Вдруг молодой человек в никелированных очках поднял руку. Его лицо не выражало никаких эмоций.
— Господин Хайгерер, почему вы рассказали обо всем именно сегодня?
Интересный вопрос. Мне захотелось отметить это и поблагодарить его, но он ждал от меня совсем другого.
— Признание зрело внутри меня давно, — ответил я. — Я уже несколько раз порывался открыться, но что-то меня останавливало. В конце концов носить его в себе стало невозможно. Теперь я чувствую облегчение.
Последнее было правдой. Сейчас мне не терпелось вернуться в камеру, где меня ждал обед. По пятницам давали картофельный суп. Я надеялся, что сегодня пятница.
— А может, вы просто боялись оправдательного приговора?
Я взглянул на судью и подумал, что процесс всем нам порядком надоел. Поговорили, и хватит. Людям пора по домам.
— Отвечайте на вопрос, — велела Штелльмайер.
— Я уже неоднократно говорил, что совершил тяжкое преступление и хочу понести за него наказание. Прошу вас вспомнить вступительную речь господина прокурора. Я совершенно согласен с ее положениями.
Реле почтительно поклонился мне. Мы с ним могли бы стать хорошими друзьями.
Однако студент не садился.
— Позвольте продолжить? — обратился он к судье.
Она разрешила. Заседатель Хель напрасно смотрел на часы.
— Кто еще знал о ваших отношениях с Лентцем?
— Никто, — произнес я.
— А его любовники?
— Не исключено, — пробормотал я.
Молодой человек начинал действовать мне на нервы.
— Надеюсь, этих троих мы еще услышим здесь в качестве свидетелей?
Вопрос был обращен к председателю суда, но я опередил его. Я объяснил студенту, что установить настоящие имена Джима, Рона и Бориса довольно сложно и скорее всего эти трое давно уже, как говорится, «залегли на дно». Я покосился на порнопродюсера. Тот кивнул, соглашаясь со мной.