Потому что

Глаттауэр Даниэль

21 глава

В камере меня ждало письмо. Его засунули в газеты, которые я больше не разворачивал, поскольку сейчас как никогда надежно был изолирован от внешнего мира. Белый конверт покрывали красные пятна. На месте имени и фамилии значилось: «Заключенному Хайгереру, освободителю». Там, где указывался отправитель, стояло одно-единственное слово: «Спасибо». Кто и за что благодарил меня? Я терялся в догадках.

«Дорогой Хайгерер, — писал некто на крохотном клочке бумаги раздражающими глаз крупными

буквами, — мы с тревогой следим по газетным репортажам, как вы берете на себя одну вину за другой. Это противоречит соглашениям, Рольф так не хотел. Во всяком случае, не за эту цену. Пожалуйста, не надо. Да поможет вам Бог. Анке Лир».

Мне захотелось увидеть Хелену. Кому еще я мог довериться, кроме нее? Я позвал в камеру трех охранников, которые принесли мне газеты с бросающимися в глаза заголовками: «Главный враг Яна Хайгерера — он сам»; «Несостоявшееся самоубийство — наиболее вероятная из версий»; «Самоубийству обвиняемый предпочел убийство»; «Многое указывает на убийство по неосторожности»; «Прокурор не сдается»; «Хайгерер спасен? Известный журналист признается в убийстве, которого, видимо, не совершал».

Я начал жаловаться тюремщикам на малоутешительную для меня ситуацию, сложившуюся в ходе слушаний. Вспомнив, как было дело, они принялись давать мне ценные советы касательно моего поведения в суде. Я молчал, потому что хотел, чтобы они говорили дальше. Наконец один из них положил на стол свой мобильник. Я принялся как бы между делом вертеть его в руках, а затем незаметно сунул в карман. Пока они спорили, я скрылся в туалете и набрал номер Хелены.

— Зеленич.

— Хелена, нам надо встретиться.

— Ян? К сожалению, это невозможно.

— Хелена, я получил письмо, о котором хотел бы с тобой поговорить.

— Ян, ты знаешь, что я больше не занимаюсь твоим делом. Пожалуйста, не звони мне. Ничего хорошего не выйдет.

— Но это действительно важно!

Я стыдился своего умоляющего тона.

— У тебя есть адвокат, Ян. Поговори с Эрльтом. Он защищает тебя.

— Понял. Извини за беспокойство.

Я рассердился на себя, уловив в своем голосе упрек.

— Потерпи, Ян, — продолжила она. — Осталось несколько дней. А потом…

Я не слушал. Спустив в унитазе воду, я нажал кнопку завершения разговора и вышел из туалета. Охранники ругали моего адвоката. У меня же не оставалось ни сил, ни желания защищаться. Было поздно. Я попросил их оставить меня одного.

На третий день слушаний я решил щадить себя. Всю ночь размышлял о письме, напрасно убеждая себя в том, что оно меня совершенно не касается и не интересует. Кроме того, за любую мысль о Хелене мне приходилось платить бессонницей.

Тюремный врач остался доволен тем, что узнал от меня. Я улыбнулся и сообщил, что мой желудок работает нормально. Это успокоило их обоих, и врача, и мой желудок. Чему-чему, а моей улыбке люди верили всегда. Я сам

убеждался в ее действенности, наблюдая за своим отражением в зеркале. Сейчас я лгал самому себе, что все остальное тоже будет хорошо, и гордился тем, как у меня это получается. Поклялся себе выстоять до конца. Надо мной нависала гора, ее мне предстояло покорить. Там, на вершине, меня ждал долгий отдых.

В зале по-прежнему ощущалась напряженная атмосфера предыдущего дня. Охранники помогли мне подняться на место. Мы перекинулись парой фраз о погоде. Я узнал, что на ближайшие выходные они планируют первые в этом году весенние прогулки на природе. К счастью, я не захватил в тюрьму подходящую для такого случая походную обувь.

Сегодня журналисты проявляли меньше настойчивости, чем в первые два дня. Фотографы, казалось, расслабились. Вспышки были не столь яркими и вскоре прекратились. Вероятно, какое-нибудь иное событие отвлекло от меня внимание прессы. Люди из моей прошлой жизни махали мне руками. Кто-то в знак поддержки поднял сжатый кулак с оттопыренным большим пальцем.

Этот день был посвящен представлению доказательств. Значит, я получил возможность помолчать, откинувшись на спинку кресла. Я предвкушал радость встречи со старыми друзьями из полицейского участка. Они значились первыми в списке свидетелей.

Однако прежде мне предстояло ответить на вопросы, касающиеся предыдущего дня слушаний. Для этого я еще раз должен был появиться на сцене сидящим спиной к публике. Я заметил, что сегодня шапка волос на голове судьи Аннелизе Штелльмайер немного съехала набок. А у члена коллегии Илоны Шмидль новая губная помада коричневого оттенка, которая ее старит. Мой адвокат Томас Эрльт нацепил полосатый галстук поверх рубашки в красно-белую клетку, видимо, с целью вызвать у публики больше сочувствия. Прокурор ощупывал высунутым языком верхнюю губу. Не пробиваются ли усы? Это придало бы ему силы. К счастью, до меня никому не было дела.

Наконец Аннелизе Штелльмайер обратилась к присяжным:

— У вас есть вопросы к подсудимому?

Руку поднял наголо обритый студент в зеленых очках.

— Скажите, а сегодня вы повторили бы то, что сделали? — поинтересовался он.

Он никак не мог зафиксировать свой решительный взгляд в одной точке.

Итак, этот умник не верит в неудавшееся самоубийство. Уже одно это внушило мне глубокое уважение к нему, в чем я охотно признался бы публично. Но я его разочаровал.

— С тех пор многое изменилось, — солгал я. — При всем моем желании я не смогу вам ответить.

— Можно еще один вопрос? — спросил молодой человек у судьи.

— Разумеется, — кивнула она.

— Господин подсудимый, вы хотите сидеть за решеткой?

Это прозвучало слишком неожиданно. Временем на раздумья я не располагал.

— Я хочу справедливого приговора, не более.

— Вы совершили убийство, чтобы оказаться в тюрьме? — допытывался студент.