Потомок Микеланджело
Шрифт:
Над всем беспрепятственно и бесконтрольно царил и м п е р а т о р, новый абсолютный монарх, более самовластный, чем «король-солнце» Людовик XIV.
Он не говорил просто «государство», но подчеркивал «м о е государство», он не говорил больше «народ» или «французский народ», а предпочитал выражение «м о й народ», он не возражал, когда услужливые историки стали возводить его «благородный» род к древним королям Франции, более «законным», чем Бурбоны…
Если в период Консульства Бонапарт пытался как-то увязать новый порядок с революцией, всячески подчеркивая
Какая там революция?
Не было революции.
Не было и в помине.
Не было ни взятия Бастилии, ни Якобинского клуба, ни Конвента, ни Дантона, ни Робеспьера…
Любые книги, будь то учебники, путеводители, сочинения по истории или просто романы, если они у п о м и н а л и о революции (хотя бы в отрицательном смысле), подлежали запрету. Запрещались даже произведения, авторы которых возвеличивали героев античности — Фемистокла, Брута, Катона: усматривался скрытый намек на «республиканские доблести», скрытый подкоп под современные формы власти.
Боясь как огня «якобинства», явного или тайного, Наполеон ненавидел и тех, кого считал вдохновителями свободомыслия, — философов, историков, литераторов. В его представлении великие просветители XVIII века были не более чем «развратителями духа» и «шарлатанами». Позднее, в дни поражений, он не удержится и с нескрываемой злобой воскликнет:
— Это все идеологам, проклятым метафизикам с их бреднями о правах народа, наша прекрасная Франция обязана своими горестями и неудачами!..
Исходя из подобных взглядов, он раз и навсегда исключил гуманитарные дисциплины из преподавания на всех уровнях, а под «науками» понимал точные науки — математику, физику, химию, поскольку они обеспечивали развитие промышленности, что, по его словам, «увеличивало славу империи».
К промышленности и к экономике он относился с большим вниманием и интересом. Проблемы производства и торговли были им изучены настолько, что и во внутренней политике, и во внешних сношениях он мог со знанием дела контролировать всю эту сферу. Поддерживая и награждая дельцов, осуществляющих его программу, он был беспощаден к тем из них, кто ради наживы осмеливался нарушить его предписания.
Он всячески стремился, чтобы государство, с его многоступенчатым бюрократическим аппаратом, работало, как хорошо отлаженный механизм. Сам, отличаясь редкой трудоспособностью, занимаясь делами иной раз по пятнадцать часов в сутки, он требовал подобного и от других.
— Искусство управления в том, — не раз говорил он, — чтобы не дать людям состариться.
И он не давал людям дожить до старости. Во имя «государственных интересов» он вытягивал из каждого сановника, чиновника, промышленника и рабочего все, что можно было вытянуть.
— Мы истощались в работе так же, — вспоминал современник, — как солдаты умирали на поле битвы.
Компенсацией за перенапряжение было хорошее жалованье, продвижение по службе, орден, а то и просто похвала из уст императора, которую ревностные служаки ценили не меньше,
Занимали его и другие заботы.
Не строя иллюзий о настроениях в оппозиционных слоях и помня, как чуть не проморгали акции Пишегрю — Кадудаля, Наполеон усилил не только политический гнет, но и полицейский надзор. Не довольствуясь преданностью Реаля, он вновь восстановил министерство полиции, и в кресле министра вновь восседал неизбежный Фуше. Наполеон не верил этому человеку и постоянно следил за ним с помощью своих тайных агентов, но не мог удержаться от соблазна использовать «особые качества» непревзойденного мастера провокаций и шпионажа.
Как-то, в минуту раздражения отчитывая Фуше, он бросил ему характерный упрек:
— Ведь вы голосовали за казнь Людовика XVI!
— Совершенно верно, — ответил министр полиции, низко кланяясь Наполеону. — И это была первая услуга, которую я оказал вашему величеству.
Наполеон едва не расхохотался. Вот так ловкач! Ну что можно было возразить подобному наглецу? Да, они были оба повязаны прошлым, и связь эту не стоило разрывать…
Вернувшись на старый пост, Фуше удвоил старательность. Единственно, кого он не разглядел (или не пожелал разглядеть), были филадельфы.
17
Двое друзей — Сен-Симон (он же Бонноме) и Ригоме Базен снова встретились после нескольких лет разлуки. Но теперь они сидели уже не в квартире Сен-Симона (у него больше не было ни квартиры, ни денег, ни даже лишней смены белья), а в комнатушке на пятом этаже, снимаемой Базеном в доходном доме.
Они с интересом рассматривали друг друга.
— Ну и обносился же ты, милый граф, — не выдержал Базен. — Да и весь как-то поблек. Заграничное путешествие не пошло тебе на пользу.
Сен-Симон горько усмехнулся.
— Да, ты прав. Насчет того, что обносился и поблек. А в остальном — нет, нет и нет. Пользу извлек большую.
— Где побывал? В Швейцарии — знаю. Оттуда ты прислал свои «Письма женевского обывателя». А еще где?
— О, я объездил много. Воспользовавшись благами Амьенского мира, посетил Англию. Вдоволь поколесил по Германии. В общем, впечатлений уйма.
— А если подытожить?
— Англия меня разочаровала. Мне представилось, что господа британцы больше занимаются политическими интригами и выколачиванием своих фунтов стерлингов, нежели наукой о человеке. Германия вызывает иные ощущения. Там общая наука, правда, еще в пеленках, но чувствую, немцы пойдут далеко… В общем, считаю, что последние сбережения истратил не зря.
— Как показалась Франция по возвращении?
Сен-Симон пожал плечами.
— Узурпатор сел на трон, о чем же еще говорить?
— Но ты, если не ошибаюсь, посвятил этому «узурпатору» свои «Письма»?
Сен-Симон покраснел.
— Был грех. Но тогда он еще назывался «Первым Консулом» и мы жили в Республике.
— Мы и сейчас в «Республике». Разве ты не знаешь, что он величается «императором Французской Республики»?
— И потом, — развивал свою мысль Сен-Симон, — я хотел, чтобы книга вышла.