Потомок Елизаветы I
Шрифт:
Увернувшись от удара лапой и отпрянув от удара клювом, я резанул толстую шею третьего «грифа» топором. Шея надломилась и повисла, однако «птичка» продолжала наносить хаотичные удары лапами и крыльями, но уже лёжа на боку.
Я мысленно «отпустил» Урфа.
– Урф! – Зарычал он и застучал кулаками по груди. – Урф!
Он приник к ране на шее Руха и стал пить пульсирующую кровь.
– Хорошо! – Сказал я и у меня получилось «Хрша!».
Сходив за ножами мы с Урфом стали разделывать добычу. Я подсказывал, Урф резал.
Аккуратно сняв шкуру и срезав с костей мясо, стараясь не повредить жилы, мы
Следующие три дня я пытался разжечь огонь, но у меня ничего не выходило. Искру кремень давал слабую. Сам бы я уже давно бросил, но Урф, поняв задачу «хреначил» кремнем о кремень без устали. Я только успевал менять предмет розжига, выбор которого в этом лесу был мал, и продолжал вспоминать рекомендации по добычи огня своими руками. Мха не было, трутовик не попадался. Лес, в основном, был хвойный, а грибы на таких деревьях, как я думал, не растут. И ошибался.
На четвёртые сутки, оставив попытки «поженить» два кремня, я пошёл вдоль берега реки за «проклятую скалу». Дискомфорта от холода я не ощущал и переправлялся через водные преграды, возникающие на левых поворотах реки, легко, хотя пар изо рта уже шёл. За пятым поворотом я увидел его. Жёлто-коричневый гриб. Громадный гриб-трутовик на стволе хвойного дерева.
Я стал чувствовать к этому миру благодарность.
Перекусив и насадив гриб на оба дротика, я отправился обратно, не забывая смотреть себе под ноги, ища что-нибудь с металлическим блеском, и у самой скалы я увидел окаменевшую спиралевидную раковину какого-то здешнего моллюска, имеющую явно стальной блеск.
Так бывает, когда один минерал замещается другим. Так объясняют учёные, но как это происходит, по-моему, и они не знают. Но, факт остаётся фактом. У меня был кусок сульфидного железа, называемый пиритом проявившийся в «амоните1». А вечером у меня был огонь.
Мы так долго высекали его, дули на зародившуюся искру, поэтому пламя, появившееся из неё, Урф воспринял, как нечто рождённое им лично. Он снова зарычал:
– У-у-у-у-рф!
Я переложил огонь в специальный глиняный горшок с небольшими отверстиями в стенках и занёс его в «нору».
Утром я очнулся от паники, обуявшей Урфа. Он метался с горшком по берегу реки, пытаясь разжечь, раздуть, загасший за ночь, огонь.
Взяв его волю под контроль, я некоторое время успокаивал его, потом, разозлившись, «плюнул», и разжёг огонь снова. Получилось быстро.
Практически отключив Урфа, я занялся лепкой различных глиняных емкостей. К вечеру у меня получилась большая ванна для замачивания кож, несколько кувшинов и кружек.
Лепкой я занимался четыре дня. Пока подсохли, растянутые на палках птичьи шкуры. Выделкой шкур я не занимался никогда, что-то смутно помня про использование в этом процессе мочи и очистки кожи от соединительной ткани и жира. Я скрёб кремневыми скребками и мял одну шкуру до вечера, практически добившись её чистоты. Потом положил её в ванну для замочки, пером вверх и оставил до утра. Утром снова растянул на палках и оставил сохнуть. Попутно, отрубил,
На оставшиеся шкуры я потратил ещё три дня, периодически включая Урфа для мездрения. Урф понимал меня с полуслова и выполнял команды беспрекословно. Я даже успевал немного вздремнуть, пока он шкрябал и мял.
Первую шкуру высушив и промыв в реке от мочи, высушили, снова размяли руками и ногами и положили в «нору» на пол пухом вверх. Эта ночь была ночью блаженства, и для меня, и для Урфа.
Холодало быстро. Дней через десять налетел ветер с дождём и сорвал лист с немногих лиственных деревьев, повалив несколько сухостоев, обеспечив меня дровами на зиму.
Осознав необходимость, я отрыл ещё два помещения. Одно для пищевых запасов, другое для дров. Я же не знал, какие здесь зимы и снега.
Вход в мою «нору» так и оставался круглым, но запирался теперь большой, овальной, глиняной дверью-пробкой, запиравшей лаз снаружи. Выходя, я выдавливал «пробку» и закатывал её в боковую нишу.
Нора моя была очень сухой, с гладкими обожжёнными полом и стенами, в которых я вырезал полки для посуды и сухих запасов: кореньев, травяных сборов, сушёных ягод.
В своей свежей моче я засолил и мясо птицы, чтобы оно не испортилось. Его было очень много. Вывялил его, закоптил и оставил на экстренный случай. Как говориться: «Случай бывает разный». Пробовать «засоленное» мясо я пока не стал, хотя Урф так и порывался продегустировать.
О таком способе засолки я слышал от чукчей. И помню их хвалебные отзывы о качестве получаемого продукта, но оставил дегустацию на чрезвычайный случай.
Река стала дымиться туманом и однажды утром, выйдя из «норы» я увидел застывшую воду реки. А я как-то ночью мороза и не заметил. Течение у реки было спокойным, поэтому река «встала» вдруг.
Пройдясь по берегу босыми ногами, я холода не почувствовал. Наоборот, тело горело внутренним теплом.
– «Неужели обойдусь без шубы и чёботов?», – подумал я, однако за шитьё обуви сел. Скроив из трёх частей что-то типа валенок, я стал сшивать шкуры дратвой из хорошо выделанных птичьих кишок парусным швом, стык в стык, который не оставляет ненужной для обуви кромки. Потом я сшил для них непромокаемые сапоги из «рыбьей» шкуры.
Сапоги получились такие, что я не постеснялся бы надеть их и в том, своём мире. Толстая рыбья кожа, лишённая чешуи серебрилась. Швы, промазанные рыбьим клеем, вываренным из рыбьих голов и тех же шкур, не протекали.
Однако Урфу мои унты не понравились. Когда я надел их он запаниковал и мне пришлось их быстро снять.
Урфом всё порывался забежать на неокрепший лёд, но я его останавливал несколько раз, а потом просто кинул камень на лёд, предварительно высоко его подкинув вверх. Камень почти отвесно ударился о поверхность реки и исчез, оставив отверстие, из которого выплеснулась вода. Урф обалдел.
– Вода, – сказал я. – Лёд.
У меня уже очень хорошо получалось управлять своим речевым аппаратом. Я зашёл в реку, взломав тонкий лёд и дал его потрогать Урфу руками. Процесс таяния льда в его горячей ладони Урфа завораживал. Он снова и снова брал лёд в ладонь и говорил: