Потомки
Шрифт:
— Знаете, я, вообще-то, не пью, — говорит она. — Тем более в такую рань.
— Понимаю.
Сын очень на нее похож: тот же острый нос и большие, немного раскосые глаза.
— С Сидом все в порядке? — спрашивает она. — Он хорошо себя вел?
Я вспоминаю, как Сид курил травку и сигареты, щипал за задницу мою дочь, хандрил, нес всякий вздор, едва не разрушил семью Брайана, «получил что положено» — по выражению Скотти — от моего тестя.
— Да, — отвечаю я, — Сид нам очень помог.
— Я могу вам заплатить, — говорит она. — За Сида. Вы же его, наверное,
— Ну что вы, не надо. Не беспокойтесь.
Она обводит взглядом мой дом, сад, бассейн, горку. Я слежу за ее взглядом, затем спрашиваю, не хочет ли она, чтобы я разыскал Сида.
— Он вам сказал, почему я выгнала его из дома?
— Он сказал, что у него умер отец и что он очень по нему скучает.
— У его отца был трудный характер. Но он о нас заботился. Он любил Сида.
— Не сомневаюсь, — говорю я.
— Вы, наверное, думаете, что я ужасный человек, если выгнала из дома родного сына!
У нее усталое лицо. По-моему, она выглядит старше своих лет.
— Ничего я не считаю. С детьми всегда трудно. Иногда ничего другого не остается, и, знаете, это срабатывает. Особенно с Сидом. Та еще овечка.
— Да уж, овечка!
Она смеется; между нами возникает некое внутреннее взаимопонимание — у нас обоих трудные дети, но других нам не надо. Я вижу, что она привезла Сиду один из его любимых журналов, где на обложке девушки на капотах авто или на дорогих мотоциклах.
— Хочу ему сказать, что я ему верю, — говорит она, глядя мимо меня, и я догадываюсь, что она увидела сына.
Он идет по садовой дорожке, выложенной булыжником, в дом, мимо портретов наших предков, мимо столика, на котором разложены карточки с соболезнованиями, мимо черного японского горшка с цветком, который звенит, словно гонг, если по нему постучать деревянной ложкой, обернув ее кухонным полотенцем. Джоани так созывала нас к обеду. «Обед! — объявляла она, ударив в гонг. — Обед!»
— Привет, мама, — говорит Сид.
Она встает, но не трогается с места, а так и стоит, между диваном и кофейным столиком, словно защищаясь. Он стоит возле меня. Я бросаю на него ободряющий взгляд. Мне кажется, он не хочет, чтобы я уходил, но это не моя проблема, у нас просто похожая задача — примириться со смертью и с мыслью о том, что мы знаем, какими на самом деле были наши мертвые. Мы хотим освободиться, умерить их власть над нами, не дать им распоряжаться нашей жизнью, и все же я знаю, что это невозможно, ибо мои мертвые распоряжались моей жизнью веками.
— Спасибо, что приехали, Мэри, — говорю я.
И ухожу. Я слышу их голоса. Мне хочется, чтобы они обнялись, но как я об этом узнаю? Услышать объятие невозможно.
Возле гонга стоит Алекс, и я увожу ее с собой.
— Они разговаривают? — спрашивает она.
— Наверное.
Мы проходим мимо фотографий Джоани. Я не смотрю на них, но знаю, в каком порядке они стоят. Джоани на Мауна-Кеа с Алекс на руках: мы с Джоани в компании друзей обедаем в крутящемся ресторане, после чего нас всех укачало: Алекс на грязном велосипеде катается по банановой плантации; Джоани в бикини на катере: Скотти свесилась за борт,
Скотти лежит на раскладном диване, укрывшись легким одеялом, которое она перетащила сюда из своей спальни. Она смотрит телевизор: последние два дня мы все только и делали, что смотрели телевизор. Я сбрасываю туфли и подсаживаюсь к ней. Алекс тоже. Я лежу и смотрю, как какая-то красотка получает приз за исполнение роли уродины.
Я подсовываю под голову пару подушек и укрываюсь диванной накидкой. Лежать бы так всю жизнь.
Я замечаю, что Скотти вновь взялась за свой альбом. Он лежит у нее на животе. Я беру его и начинаю перелистывать. Бежит время. Бежит. Об этом можно судить по фото: вот Трой за стойкой бара в тот день, когда Скотти заплыла в стаю португальских корабликов, вот Алекс в бассейне орет на Скотти — это был ее первый день после возвращения из интерната. Вот бесчисленное количество фотографий Сида, который вытворяет черт знает что. Сид сидит у бассейна и читает любимый журнал. Сид ест чипсы, Сид дремлет.
— Сид уедет домой? — спрашивает Скотти.
— Да. — отвечаю я.
— Ты все еще с ним встречаешься? — спрашивает она Алекс. — Даже после того, как он ушел с теми девками?
— Я же говорила, мы с ним просто друзья. — отвечает Алекс и в порыве искренности добавляет: — А в общем, не знаю. Сейчас мы вместе, а что будет потом… — Она показывает на альбом. — У тебя там сплошной Сид.
— Он очень фотогеничный, — поясняет Скотти. Она забирает у меня альбом и всматривается в фотографии, очарованная своей работой. Она крепко прижимает альбом к себе и не позволяет мне заглянуть в него. Она у нас хранитель семейной памяти. Хранитель традиций.
Следующая страница. Старый снимок, на котором я сижу в своем кабинете на фоне соответствующего антуража: кейс с документами и пиво.
Отныне мне придется сидеть в кабинете сутками, изучая документы, знакомясь со своими владениями, пытаясь наверстать упущенные годы, когда мы пренебрегали даром судьбы.
Скотти засунула мою фотографию под фотографии бабушки и дедушки. Здесь же фотография Джоани: после гонки на каноэ Молокаи — Оаху. Скотти тогда еще не родилась. Женщина на фотографии — воплощение здоровья: красивые зубы, прекрасная кожа и лучезарная улыбка. Она молода, красива и счастлива. Это было еще до нашей свадьбы.
Я треплю Скотти по голове. Дочь прижимается ко мне.
— Ты хранитель нашей семьи, — говорю я ей. — Семейный историк.
— Миссис Чан говорит, что у меня альбом плохо оформлен. В нем нет системы. И все не подписано.
— А мне нравится, — говорю я.
— И мне.
— Когда двинемся? — спрашивает Алекс.
— Завтра, с утра пораньше, — отвечаю я.
— А если дождь?
— Ну и что?
Пепел лежит в коробке. Коробка спрятана в фиолетовый пакет, и каждый раз, когда я на него смотрю, сначала вспоминаю о дорогом вине и только лотом говорю себе: «Нет, здесь прах моей жены».