Потерянный Ван Гог
Шрифт:
В первой было введение с фотографиями и текстом, потом еще фотографии и желтая звезда Давида, которую евреев заставляли носить. Она лежала в рамке под стеклом, как произведение искусства.
Я представлял себе их тайное укрытие на чердаке, но это оказалась задняя половина дома, а в передней располагалась контора Отто Франка, где несколько его преданных сотрудников, рискуя своими жизнями, прикрывали его семью, сколько могли.
На стене, как в театре, висел световой короб с фотографиями прятавшихся здесь людей. Затем мы поднялись наверх по узкой лестнице со стершимися ступеньками.
Очередь экскурсантов остановилась. Каролин, шедшая
Мы оказались на маленькой лестничной площадке с выцветшими обоями и старым книжным шкафом, который поставили здесь, чтобы скрыть пристройку. Шкаф выполнял роль потайного входа, который открывался и закрывался. Мы прошли через него в тускло освещенный коридор – шагнули в прошлое.
Каролин заметила, что я рассматриваю карандашные пометки на стене.
– Здесь Отто Франк в течение двух лет, пока они прятались, отмечал рост своих детей, – шепнула она, и эти слова тут же повторил аудиогид.
Спальня Анны Франк, которой уделялось особое внимание, была тесной, тускло освещенной и почти вызывала клаустрофобию; в ней не было никакой мебели, только фотографии и вырезки, наклеенные на обе стены и забранные стеклом.
Мы переходили от одной фотографии к другой: кинозвезды прошлых лет, Грета Гарбо и Джинджер Роджерс, голландская и английская королевские семьи, большая цветная фотография Нормы Ширер – «кинозвезда тридцатых годов и любимица Анны», как сказала Аликс. Она отступила, рассматривая стену с фотографиями и вырезками.
– Это альбом с кусочками мечты, который она создала, чтобы убежать от реальности, портал в воображение и фантазии Анны.
А мое внимание привлекли репродукция «Пьеты» Микеланджело и автопортрет Леонардо: они вернули меня на год назад, во Флоренцию, где мои собственные призраки могли бы посоперничать с теми, которые я увидел здесь.
На дальней стене висела большая фотография смеющейся Анны. В комнате воцарилась тишина. Аликс смотрела на снимок со слезами на глазах. Я коснулся ее руки и решил больше не сердиться на нее; жизнь слишком коротка.
– Отец Анны, пытаясь спасти семью, перевез ее из Германии в Амстердам, – произнесла Каролин так тихо, что я снял наушники, чтобы ее расслышать. – Эту трагическую ошибку совершили многие… – Она вздохнула и замолчала.
Сразу за спальней Анны – небольшой туалет, один на восемь человек. Я вспомнил свой родительский дом, где была ванная комната с санузлом наверху и туалет на первом этаже, а мне еще казалось, что это неудобно.
Еще одна узкая лестница вела туда, где жила другая семья, ван Пелс, и где все ели. На стене висели фотографии, показывающие, как это выглядело в то время, с обеденным столом, стульями и ковриком. Теперь осталась только гранитная раковина, а на одной стене – список покупок в рамке, найденный в кармане брошенного пальто; его пронзительная обыденность оживляла всю картину.
Огороженная лестница вела на чердак, где когда-то жил сын Ван Пелсов, подросток Питер.
– Аннин первый поцелуй. – Аликс коснулась моей руки.
Потом была комната с видеозаписями, где Отто Франк рассказывает об их аресте: «один из них поднялся на чердак, и это был конец». Они были в шоке, ведь союзники уже высадились в Нормандии, и спасения можно было ожидать
На отдельной стене весели две напечатанные на машинке выцветшие страницы.
– Транспортные списки людей, отправленных в Освенцим-Биркенау, порядок уничтожения, все задокументировано, – говорила Каролин, водя пальцем по колонке. – Вот, Коэн Ханс. А вот Коэн, Гертруда. В это трудно поверить. Я знаю, потому что сама не могла поверить, пока это не стало личным.
Казалось, она разговаривает сама с собой, и хотя мне хотелось расспросить ее подробней, я не счел нужным вмешиваться. На видеозаписях в соседней комнате выжившие свидетели описывали лагеря: «грязь, умирающие от голода дети… хаос и ад… У Анны не было шансов выжить, когда она заболела брюшным тифом… Не знаю, как я выжила».
– Анну и ее сестру отправили в Берген-Бельзен, – сообщила Каролин. – Там они обе заболели тифом и умерли. Всего за два месяца до освобождения лагеря.
Мне не хотелось себе это представлять: две молоденькие женщины, не виновные ни в чем, кроме своей веры, были обречены на смерть.
В конце комнаты висела карта, на которой было указано местоположение каждого нацистского концлагеря. Аликс взяла меня за руку, и мы прошли вниз мимо черно-белой фотографии входа в Освенцим размером во всю стену. Казалось, мы не выходим, а входим туда. Потом мы остановились перед дневником Анны – тетрадкой в красную клетку – и фотографией жизнерадостной девочки-подростка. Сверху – страница, исписанная ее мелким, аккуратным почерком.
В музейном магазине Аликс купила еще один экземпляр «Дневника», а потом мы оказались на улице и пошли по набережной вдоль канала. Мимо, смеясь, прогуливались люди, по воде скользили лодки, на голубом небе ярко светило полуденное солнце, повсюду стояли цветочные киоски с тюльпанами, мир казался безмятежным, как будто кто-то вырвал нас из черно-белого фильма ужасов и забросил в карамельный мюзикл.
Каролин предложила выпить, и мы зашли в уличное кафе, где она заказала себе пива, Аликс – белого вина, а я, подавив в себе желание взять скотча, остановил выбор на кофе. Поначалу разговор не клеился: перед нами еще стояли призраки Принсенграхт, 263, но потом Каролин начала рассказывать нам свою историю.
50
– Эти имена в транспортном списке… Это мои бабушка и дедушка, Ханс и Гертруда Коэн. В начале прошлого века семья моего деда сменила фамилию на Кахилл и перешла в католицизм. – Каролин пояснила, что дедушка с бабушкой росли в христианской вере, «настолько далеко от своего еврейского происхождения, что они понятия о нем не имели», затем сделала паузу, собираясь с силами. – Сначала их отвезли в Терезиенштадт, образцовый лагерь. Всего в его стенах погибло тридцать пять тысяч евреев. Я долго искала следы своих предков и много узнала об этом лагере. Иногда я жалею об этом. Мне хочется забыть обо всем, что я узнала, «развидеть»…