Потерянный Рембрандт
Шрифт:
Стоячий крахмальный воротничок повязан узким черным галстуком. Синий абажур скрывал выражение его лица. Этого человека знали все. Агафон Бержере, лолуфранцуз-полуголландец, получив от своего отца, выходца из Голландии, небольшое дело,, развернул его до европейских масштабов. Драгоценности, дорогие камни, украшения, ювелирные работы, статуэтки зверей, выточенные из минералов, - все эти вещи с маркой Агафона Бержере всюду в мире считались первоклассными. Собственно, биография знаменитого ювелира была довольно банальной:
мраморный дом на Морской, двуглавый орел поставщика
Семнадцатый год прихлопнул все великолепие Агафона Бержере, Законная жена с детьми отправилась в Париж. Агафон переселился к незаконной, записался с нею в загсе и занялся антиквариатом. Девять раз его сажали, девять раз он выходил.
К революции он относился точно к погоде. Даже в камерах он вытачивал перочинным ножичком деревянные мундштучки и ставил свою марку. Находились любители, за эту дрянь платили деньги...
Бержере встал, приветствуя Шамшина. Метрдотель, выгнув . шею, как лошадь, почтительно принял от Бержере заказ: омары, рыба, утка по-руански, апельсины, французский сыр и теплое старое бордо. Ничего лишнего... И разговоры самые общие.
Потом черный кофе. Агафон подымает узенькую рюмку с тяжелым ликером.
– За искусство!
– холодно говорит он Шамшину. Он краснеет от еды и выпитого вина, в его голосе прорывается что-то грубое.
– Я довольно внимательно всматриваюсь в ваши работы.
Вы будете или великим, или ничем.
– Почему же такая дистанция?
– смеется Шамшин.
Бержере дергает головой.
– Вам не хватает пустяка! Но этот пустяк имеет большое значение.
– Какой пустяк?
– Признание! Одних оно губит, а других окрыляет и ведет к вершинам. Я это знаю по себе...
Бержере хвастливо flepraef рукой.
– Что такое полупризнанный художник? Полупочтенный дворянин... Признание - это. мостик к славе.
Бержере понюхал ликер и вздохнул.
– Да, в искусстве страшно жить. Вообще сейчас страшно жить. Смотрите, что происходит во всем мире... Но я люблю жизнь.
Он улыбнулся, и Шамшин увидел рот Бержере, наполненный маленькими, как у женщины, зубами.
– Больше жизни я люблю искусство...
– продекламировал он; он все-таки был французом, - А кто сейчас понимает искус- ство? Никто! Нигде! В особенности здесь.
Шамшин решил вскочить, но удержался. Из любопытства к людям хотелось узнать этого человека поглубже.
– Зачем же тогда вы остались жить здесь, у нас?
– нарочно подчеркивая, спросил Шамшин.
– Видите ли...
– Агафон загадочно улыбнулся.
– Мне необходим воздух революции... Да, да, не удивляйтесь. В эпоху войн и революций рождаются великие антиквары. Они идут в тылах - армий и...
– Грабят!
– смеясь, закончил Шамшин.
– Смело сказано! Если хотите - да... Если хотите - нет...
Я покупаю! Кстати...
Тут он нагнулся к Шамшину и шепнул:
– Мне говорили, у вас есть хороший Рембрандт, Шамшин рассмеялся.
– Я отослал его, -
– А разве он не ваш?
Шамшин отрицательно покачал головой.
– Кому же он принадлежит?
– Одной старухе.
Шамшин расхохотался, сам удивляясь своему нелепому, случайному ответу. Агафон разочарованно поправил бровь, ткнул окурок в пепельницу и кивнул метрдотелю. Оба гостя встали из-за стола. В вестибюле гостиницы Бержере мимоходом, как будто небрежно, спросил Шамшина:
– А вы знаете эту старуху?
– Да нет...
– Шамшин иронически пожал плечами.
– Неизвестная старуха.
6
История с картиной странно оживила Шамшина. Дней через пять после встречи в "Европейской гостинице" Бержере опять звонил ему по телефону и спрашивал: не может ли он взять на себя хлопоты по разысканию этой неизвестной старухи?
– Нет!
– Шамшин отрезал начисто.
– Я не знаю, где эта старуха... А может быть, ее и нет...
Звонил Юсуп об этом же. Очевидно, антикварный муравейник кишел слухами. Только Брук пропал, он перестал существовать на свете. Шамшин всем отказал, но его самого втянула эта фантастическая игра с картиной. В том, что она замечена, было какое-то признание, это странно бодрило.
Он встретил Бержере в балете. Был первый дебют молодой, только что выпущенной из школы артистки. Они подошли друг к другу в конце спектакля. Много раз подымался занавес. Уже потухли люстры. В партере и наверху публика еще отхлопывала себе руки.
– Какая прелесть...
– сказал Бержере.
– Это Тальони!
Шамшин балета не любил, балет казался ему глупым, но спорить на эту тему не хотелось. Первый снег покрыл площадь перед Мариинским театром, кричали извозчики, подзывая седоков. Гудели редкие машины. Бержере предложил Шамшину поехать с ним отужинать во Владимирский клуб. "Чем я рискую..." - подумал Шамшин и принял приглашение. По дороге Бержере забавлял Шамшина анекдотами из жизни старого балета. Шамшин почувствовал, что все это опять только предлог к дальнейшим разговорам. "Пусть его..." решил Шамшин.
Сани остановились около подъезда с чугунными столбами.
В прямоугольных фонарях, оставшихся еще из-под газа, желтело электричество. Швейцар выбежал навстречу саням, распахнул теплую медвежью полость и с поклонами кинулся отворять двери. Раздевшись, они поднялись во второй этаж по широкой лестнице, сплошь затянутой красным бобриком. Лепные стены, грубые картины, пыльные амуры, маляром написанные фрески, гипсовые грязные богини - все говорило о вертепе. На эстраде танцевала худая, стройная еврейка в желтых мягких сапогах, сверкая монетами и бусами. За столиками аплодировали: "Бис, Берта! Браво, Берта!" Журчал серый фонтан. В бассейне дремали золотые рыбки. Пальмы свешивали над столамп искусственные веера. Сиял свет люстр в хрустальных подвесках. Было жарко, душно, пахло жареным мясом и вином. Сновали официанты. Шныряли женщины, почти полуодетые. Шамшин оглядывался, точно путешественник. За одним из столиков сидел Юсуп. Увидав вошедших, он вскочил. Бержере отвел Шамшина в сторону: