Потерянная, обретенная
Шрифт:
Все, что она говорила, было для меня в диковинку. Я не представляла себе, что можно работать только ради благотворительности, поскольку привыкла, что люди работают ради денег и в деньги все упирается. Ее русский менталитет ломал мой французский.
– Мы переехали в Париж, и что же я вижу: все наши дамы работают! Моя свекровь Мария Ивановна Путятина завела шляпное дело, назвав его, чтобы на местный слух было почуднее, «Шапка». Даже филиал в Лондоне открыла. И княгиня Трубецкая трудится там манекеном. Графиня Орлова-Давыдова открыла на бульваре Мальзерб
– Пушкина? – обрадовалась я.
– Нет, не Пушкина. Жуковского. Слышала о таком? Ну, где там.
– Эти русские не перестают меня поражать, – хмыкала Шанель. – У Марии нет деловой хватки, но как тонко она чувствует веяния моды! Едва только интерес к русскому стилю ослабевает, она вводит в вышивку новые мотивы, неожиданные орнаменты, и вот – снова успех! Нужно будет заказать побольше вот этих, с бусами…
Орнаменты из персидской керамики, коптских тканей, китайского фарфора, золота, шелк, бисер, жемчуг и блестки… «Китмир» не справлялся с объемом работы.
Бывать на улице Камбон теперь было все равно что в России. Те русские дамы, которые сохранили состояние и могли себе позволить одеваться у Шанель, уверяли, что в ее ателье у них проходит терзающая душу ностальгия. Впрочем, от ностальгии у них редко пропадал аппетит – русские клиентки отличались завидной пышнотелостью и частенько сетовали на то, что великая Шанель не оставляет запаса в швах.
– Но для чего? – недоумевала мать. – Как платье сшито, так его и нужно носить.
– А ну как лишнего скушаешь? Платьице тесновато станет. Вот и распустишь швы, и снова хорошо.
Мать, которая всю жизнь тщательно следила за фигурой и не позволяла себе съесть лишнего кусочка, просто пугалась этих славянских откровений.
Как-то ателье посетила первая французская королева красоты Аньес Сурье. Девушка была так фантастически хороша, что никому даже не приходило в голову ей завидовать. Ею можно было только любоваться, вздыхая о быстротечности жизни и прочих философских материях. Красавица накупила гору нарядов и вскоре стала показываться на обложках журналов в гардеробе от Шанель. Продажи увеличились неимоверно.
Если князь Дмитрий и стоил моей матери больших денег, то он их с лихвой отрабатывал. Она одевала его с иголочки, в пластронах его идеальных сорочек матово светились жемчужины. Он носил только что вошедшие в моду костюмы-двойки из мягкой клетчатой ткани, рубашки с английским воротником, брюки для гольфа, мягкие шляпы. Его шелковые галстуки расцветкой могли смутить павлина. Дмитрий прекрасно управлял автомобилем и ввел в моду униформу шофера: кожаные куртки, кожаные
В благодарность Дмитрий подарил Шанель духи. Нет, я не хочу сказать, что он купил ей один из тех вычурных хрустальных флаконов, которыми были забиты парфюмерные лавочки. Распространенные в те времена духи имели сложные названия: «Слезы Маргариты», «Сады Семирамиды», «Лукреция Борджиа». От ароматов требовалось быть «искушающими», «соблазнительными», «манящими», «чувственными». Я вообще не пользовалась духами, только иногда лавандовой водой. Мне казалось, что все они пахнут юбками проститутки. Полагаю, мать ощущала то же самое, потому что не раз говорила:
– Хорошо бы иметь духи с запахом чистого тела, или первого снега, или нового полотна.
Она уехала с Дмитрием в Монако. Я воспользовалась ее отсутствием и тоже улизнула на выходные в Довилль, мне хотелось повидать Александра. Сколько слез я пролила у него на плече, как тяжело мне далась наша разлука!
– Не плачьте, дитя мое! Вы устали от суеты в вашем ужасном Париже.
– Я устала без вас.
– Вы читали книги, которые я вам посылал?
– Толстого? Да.
– Помните, свадьбу Наташи Ростова и Андрея Болконского тоже отсрочили.
– Да! И это очень дурно для них кончилось!
– Не говорите так. Вы не поступите со мной жестоко. Вы не измените мне.
Мы гуляли вдоль моря. Александр поддерживал меня за талию и иногда, играючи, поднимал в воздух. Я была счастлива, счастливей всех на свете в ту минуту, когда слышала своим сердцем, как билось его…
– Я боялся за вас. Этот человек, приятель вашей матери. Весь этот город, страшный, распутный…
Я удивилась. Париж не казался мне ни страшным, ни особенно распутным.
– Разве вы не видите, сколько там пьяных? Эти дешевые пивные и забегаловки на левом берегу, тошнотворный запах кислого красного вина, спившиеся мужчины и даже женщины, стаканами опрокидывающие в себя самое отвратительное пойло… А наркотики? В том баре, где вам так понравилась яркая смородиновая настойка…
– «Дыра в стене», – припомнила я. – На Итальянском бульваре.
– Там мне три раза предложили опиум и два раза – кокаин! А знали бы вы, что мне предложили в тамошнем туалете!..
– Я… примерно представляю.
Разумеется, я представляла – я ведь была парижанкой. Мы с матерью порой заезжали в один кабачок на улице Лапп, где подавали изумительный картофельный салат, а ближе к вечеру матросы вальсировали с трансвеститами. Эти чрезмерно женственные, злоупотребляющие косметикой, говорившие намеренно тонкими голосами господа забавляли меня. Как они ни были похожи на женщин, их все равно выдавали торчащие кадыки и слишком мускулистые икры. Вполне импозантные господа выходили под вечер поискать себе пару своего же пола. Говорили, что их условленная униформа – пальто верблюжьей шерсти и замшевые туфли.