Потерянная, обретенная
Шрифт:
– Я не знаю, дорогая. Кольцо принадлежало моей матери. Она была старинного дворянского рода, но обедневшего. Отец же, напротив, был человек состоятельный, деловой, но из самой простой семьи. Мать умерла молодой, меня растил отец, не пожелавший снова жениться. Он дал мне то образование, которое считал достаточным. Отец был строг, но я любил его. Он тоже покинул этот мир пять лет назад. Я остался его единственным наследником. По счастью, капитал был размещен в иностранных банках, и я после революции не остался без средств, как многие мои соотечественники. Пожалуй, я в состоянии обеспечить тебе безбедную жизнь. Даже если этот камень – просто стеклышко и ничего не стоит. Я куплю тебе бриллиантов, каких ты захочешь…
– Мне не нужны бриллианты. Это самое красивое кольцо на свете…
Глава 16
Через два месяца я вернулась в Париж. О, как я отвыкла от него за время, проведенное в Довилле! Мы
Русская диаспора, которой я в последнее время по понятным причинам стала интересоваться, жила куда более разобщенно. Значительную часть соотечественников Александра я встречала в такси. Нет, они были не попутчиками, а водителями. Многие происходили из дворянских семей и в свое время занимали в России видные посты. Такси в Париже существовали давно, но теперь их стало значительно больше – тринадцать тысяч машин, как уверяли газеты. Определенного тарифа не было, его устанавливали транспортные парки. Помимо платы по счетчику шоферу полагалось выдать мелочь «на чай», и модный фельетонист шутил, что, мол, получив пять процентов от счета, водитель ворчит, десять – молчит, за пятнадцать благодарит, а за двадцать берет под козырек. Всех возмущало такое беспримерное стяжательство, но, разговорившись с одним из этих Эрихтониев [6] , я узнала, что шофер большую часть выручки отдает парку и вынужден на собственные деньги покупать шины, запчасти, горючее, а также ремонтировать свой двухцилиндровый «Рено», «Пежо» или «Ситроен». И это несмотря на то, что экзамен на право водить парижское такси было выдержать очень трудно, и клиенты в любой момент могли пожаловаться на водителя в компанию, и тогда увольнение следовало немедленно. В условиях конкуренции клиентуру надо беречь!
Такси, автобусы, грузовики, мотоциклы. Да что там! Парижане вовсю обзаводились личными авто. Помню, как мы с Рене, разинув рты, любовались лакированным автомобилем Боя, а теперь каждый мог купить себе машину, в кредит или в рассрочку, – пожалуйста! Люди состоятельные, обидевшись на такую демократизацию предметов роскоши, стали заказывать автомобили по индивидуальному проекту. Это было дорого, но того стоило. Какие только экземпляры не появлялись на парижских улицах! Помню розовый «Бугатти» одной пожилой баронессы, изнутри весь простеганный атласом, словно конфетная бонбоньерка…
Дешево – всего триста долларов, а подержанные отдавали за сто! – стоили шумные неповоротливые «Форды». Доступно, и запасные части можно купить где угодно, а что едем от силы пятьдесят километров в час, так это не беда, куда торопиться? Тогда не ездили в автомобилях на службу, только на пикник, на загородную прогулку. Кто любит скорость, покупает «Амилькар», «Балло», «Беке», «Вуазен», «Дармон», «Пежо», «Сальмсон», «Ситроен». В автосалоне можно приобрести вместительный семейный автомобиль или юркую двухместную машину – и шпарь все сто пятьдесят километров в час!
В больших дорогих машинах шофер сидел снаружи, и с ним нужно было общаться через трубку или опустив крутящейся ручкой звуконепроницаемое стекло. Салон превращался в уединенную комнату, где в прикрученные к стенам серебряные вазочки ставили букеты живых цветов, где задергивались шторки, кресла были маняще удобны, а в баре, в серебряном ведерке, красовалась бутылка шампанского. Позже вошло в моду держать в салоне радиоприемник. К этим монстрам не продавали
Рабочие, служащие, студенты перемещались по городу на трамваях и метро. Создавались все новые трамвайные маршруты, вагончики неторопливо ползли по электрошинам (по мнению городских властей, электрические столбы и провода испортили бы вид города), на открытые площадки прямо на ходу заскакивали пассажиры. Автобусы фирмы «Рено» шевелились куда быстрее, их предпочитали деловые люди, в то время как в трамваях ездили рассыльные и праздношатающиеся граждане. Вход в метро отмечался матовым шаровидным фонарем с коваными завитками. Этот знак был неявственным для провинциалов, и частенько они мялись у дверей, боязливо поглядывая на ведущую в недра земли лестницу, пока не получали хорошего пинка от спешащего на лекции студента и не летели, едва успевая перебирать ногами, по ступеням вниз. В распределительном зале работали кассы, продавались разноцветные книжечки билетов. Я любила метро, мне нравились лифты, которые спускали пассажиров на платформы, эскалаторы, которые пока были редкостью, автоматические воротца, открывающиеся при прибытии поезда, нравилось скромное достоинство станций. Они были оборудованы вполне в духе Шанель – ничего лишнего. Кованые скамьи, будочка смотрителя, подсвеченная вывеска с названием станции и с надписью «Выход». Мягкий неяркий свет, стены, облицованные кафелем. На каждой станции кафель был своего цвета, чтобы даже не умеющие читать могли приехать куда им надо. Мне нравился оранжевый кафель Латинского квартала, салатовый – площади Пигаль, желтый – Монпарнаса с его кафе, ресторанами, ночными клубами, голубой – Люксембургского сада.
Тишина виллы «Легкое дыхание» была мне после Довилля куда привычнее, чем шумные улицы Парижа. Но я недолго пробыла там одна. Мама вернулась. Она была загорелой, счастливой, переполненной впечатлениями и сразу принялась о них рассказывать.
– Серт был моим гидом. Подумай только, я ведь никогда не выезжала за пределы Франции, не видела ничего, ровным счетом ничего! Мне хотелось побывать в музеях, но он отмахивался и кричал: «Да подите вы прочь от меня со своим Микеланджело! Мы будем смотреть жизнь, настоящую жизнь реальных людей, а не поделки итальянца, который давным-давно истлел в гробу!» И таскал меня по городу, мы пили оранжад в маленьких кафе, обедали на старинных террасах, где между древними разбитыми камнями шмыгали ящерки, катались на гондолах по черной воде каналов, я трогала пальцами мягкий зеленый мох на уходящих под воду стенах… И мы кутили, ах, как же мы кутили! Серты безумны в своих тратах. Они не останавливаются ни перед чем, если речь идет об удовольствии. Тонкие вина, изысканные блюда, волшебного вкуса десерты. Тебе бы они понравились, сластена! А Колизей! Если бы ты видела Колизей, мой милый Вороненок! Как это величественно! Как он прекрасен при лунном свете! Мы смертельно устали после дороги в Рим, но Серт все равно потащил нас туда, и я благодарна ему за его настойчивость.
Я не могла не заметить, что словарный запас матери значительно расширился – видимо, сказывалось общение со знаменитым Сертом. Он был пошл и отвратителен, но неглуп и блестяще образован.
– Мне очень жаль, что ты не увидела Италии, Вороненок! Зря ты не поехала с нами.
– Ничего, – сказала я. – Может быть, поеду во время свадебного путешествия.
Мать пропустила это мимо ушей и продолжала рассказывать, одновременно распаковывая чемоданы.
– Оставь, ты устанешь. Пусть горничная разберет.
Я собралась немедленно ей все сказать. Но Шанель словно не желала меня слушать.
– Нет, что ты! Мне хочется достать подарки для тебя. И почему ты все молчишь? Сердишься на меня?
– Вовсе нет.
– Ты так изменилась, окрепла, загорела!
– И у тебя прекрасный цвет лица.
– Мало курила. Итальянские папиросы отвратительны. Но все остальное… Знаешь, мы были в Падуе. Серт захотел показать нам фрески Артикальеро в соборе Святого Антония Падуанского. Ах, ты знаешь эту чудесную историю про то, как Антоний Падуанский проповедовал рыбам? Нам ее рассказал смотритель собора. Представь: однажды святой Антоний приехал в город, где было великое множество еретиков. Он проповедовал им день и ночь, но они не желали даже слушать. И тогда он им назло пошел к месту, где река впадает в море, и стал проповедовать рыбам. Он говорил: «Слушайте Слово Божие, вы, рыбы морские и речные, раз еретики избегают слушать его». И как только он так сказал, к берегу подошло множество рыб, все они держали головы над водой и внимательно смотрели святому Антонию прямо в лицо. Прямо перед ним, ближе всех к берегу, стояли маленькие рыбки, за ними – рыбы среднего размера, а позади всех, где вода глубже, – самые большие, настоящие гиганты, закрывающие собой горизонт. Правда, чудесно? Я решила заказать вышивку на платье, чтобы на плечах были маленькие золотые рыбки, а чем ниже, тем крупнее, крупнее. Правда, это будет красиво?