Потанцуй со мной
Шрифт:
Я — полное ничтожество, раз думаю об этом, когда как самопроизвольное прерывание беременности может привести к тяжким последствиям, после которых у девчонки могут быть проблемы со здоровьем и будущим планированием потомства.
С яростью пинаю пустую пластиковую бутылку, валяющуюся на пути к машине. Мне некуда идти, хоть и херова туча дел. Мои мысли сейчас там, с ней, но я не уверен, что ими я смогу ей помочь.
Всё, что меня сейчас волнует — только ее жизнь и здоровье, а на остальное мне…черт. Блть. Сука! Мне не плевать. Чтобы я не говорил и не думал — мне не плевать.
Не плевать, когда
Пф-ф-ф.
«М-мм», — стону в руль, ударяясь лбом об него.
Этим же самым днем я приезжаю в больницу повторно, но всё, что мне удается узнать, что Сурикова лежит под капельницей, а врачи делают всё возможное. Что имеется ввиду под «всё возможное», мне так и не сказали.
Следующим утром вновь дежурю под дверями отделения гинекологии и вновь получаю размытые фразы о том, что кровотечение удалось остановить, но говорить о чем-то пока рано. Единственным сомнительно-положительном моментом является то, что мне удается выбить для малышки отдельную платную палату и передать через постовую медсестру новый телефон для Хулиганки, но на связь она так и не выходит.
Весь вечер бесцельно слоняюсь по квартире, где теперь каждый миллиметр пропитан Хулиганкой, а ее вещи занимают места больше, чем мои. Когда она ушла, я ничего не трогал. Не хотел разрушать то, к чему касалась моя дерзкая бунтарка, и даже, когда Саури решила убраться на кухне и привести в порядок Юлькины вещи, я в первый раз повысил голос на пожилую женщину.
Сидя на диване в гостиной, я прямо сейчас под закрытыми глазами вижу, как Рита и сиреневолосая заноза сидят в обнимку у широкой плазмы и раскачиваются в такт сопливой мелодии. Но когда я их открываю, я остаюсь один. И мне ни черта не комфортно.
Хочу посвятить ночь работе, потому что знаю — уснуть мне не посчастливиться. Открываю рабочий ноутбук тогда, когда на телефон падает сообщение:
Хулиганка: Я беременна
Рука замирает над клавиатурой компьютера. Всего два слова, написанные в настоящем времени, меняют твою жизнь на до и после.
Беременна. Не была… а сейчас… в конкретный момент.
Шумно выдыхаю, растирая ладонями покрытую двудневной щетиной кожу лица.
Я не обладаю телепатическими способностями и не знаю, в каком настроении Сурикова писала эти два слова, а зная ее, разгон может быть от счастливого визга до «пошел на хрен, Романов», но я абсолютно уверен, что в обоих вариантах она ждет от меня ответа. Которого у меня для нее нет. И для себя тоже.
Не знаю, чувствую ли я облегчение или досаду. Не понимаю, радоваться ли мне или напиться от отчаяния. Что, блть, мне нужно делать?
Когда Ольга сообщила, что беременна, меня словно ведром с холодной водой облили. Я не хотел ни детей, ни семьи. Когда сейчас я читаю сообщение от Суриковой, на меня падает водопад ледяных плотных струй, сбивающих с ног. Но пятнадцать лет назад я хотя бы был молод, чтобы можно было списать на горячность и бушующие гормоны, а когда тебе 37 и на висках поблёскивают редкие седые волосы, которые, априори, должны сообщать о приобретенной за годы мудрости, но по иронии судьбы лишь доказывают, что в моем случае седина — не признак мудрости, а старости…
50.
У меня неплохие для Хулиганки новости, но даже они могут не лучшим образом повлиять на стабильное состояние Суриковой, которого врачам удалось добиться за прошедшие трое суток. «Стабильно удовлетворительное, но с сохраняющейся угрозой», — так мне ответил лечащий врач Юльки, рекомендуя исключить из сегодняшнего нашего разговора все эмоциональные факторы.
И вот я стою перед дверьми в палату и подбираю слова, которые совершенно не складываются во фразы. Делаю несколько предупреждающих стука и толкаю дверь вперед. Юлька лежит на сгибе локтя левой руки, а второй удерживает телефон. Она замечает меня сразу, но на ее лице даже вскользь не пролетает ни одной эмоции. Полное равнодушие.
Возможно, это из-за успокоительных средств, которые она получает вместе с основными препаратами.
Выключает телефон и убирает на прикроватную тумбочку, следит за каждым моим шагом, и я чувствую на себе ее острый взгляд. При всей внешней отстранённости, уверен, моя Хулиганка обижается. Я выпал на три дня, так и не ответив на сообщение. Мне необходимо было время, чтобы подумать и подготовить документы для первого слушания. Представляю, до каких масштабов могла накрутить себя Сурикова, расценивая мое молчание.
Опускаю пакеты со всякой всячиной на стол, а сам усаживаюсь рядом на свободный стул.
— Как самочувствие? — смотрю на девчонку, выглядящую румяной и свежей, относительно тех дней, когда видел её в последний раз.
Молча пожимает плечами.
Сейчас она настолько юна, что на мгновении мне становится стыдно за то, что я вообще смог допустить нашу интимную связь. Чем я думал?
— У тебя здесь уютно, — обвожу палату взглядом под ее тяжелый вздох. Согласен, что несу полный бред. Но я не знаю, с чего необходимо начать разговор, а моя Хулиганка мне нисколько в этом не помогает. — Обижаешься?
Ни одной живой эмоции, ничего того, за что бы я мог зацепиться. Всё так же громко молчит, чем принуждает меня нервничать. Молчании и Сурикова — вещи несовместимые, поэтому я начинаю переживать, хоть и прекрасно понимаю, с чем двадцатилетней девчонке приходится справляться, а я, как последний мудак, не тороплюсь разделить с ней нашу общую проблему.
— Юль, я виноват…
— Можешь не переживать, я тоже не хочу этого ребенка. Поэтому…
— Ты больная, что ли? — вскакиваю со стула, отчего тот с грохотом валится на пол. Сурикова вздрагивает и испуганно округляет глаза. — Так и знал, что додумаешься до подобной херни. Думаешь, я пришел, чтобы уговаривать тебя на аборт? Юля!?
Даже произносить это слово мне невыносимо больно.
Петли на моей рубашке трещат по швам, а пуговицы готовы разлететься по разным сторонам от того, насколько мощно моя грудная клетка вздымается. Изо рта просятся наружу ругательства, но я сдерживаюсь, припоминая наставления врача об эмоциональном спокойствии. Поднимаю стул и отворачиваюсь к окну. Мне нужно успокоиться.
— А разве нет? — доносится в спину, пробивая насквозь. Я, конечно, не плюшевый мишка, но, черт, и не такое дерьмо, чтобы считать меня ничтожеством, способным избавиться от собственного ребёнка.