Потанцуй со мной

П. Белинская Анна

— Д-да. А вы…

— Старший следователь Управления следственного комитета Москвы — Анохин, — ныряет в нагрудный карман белой рубашки и достает красную корочку.

Раскрывает, и я успеваю прочитать лишь «Служебное удостоверение», потому что на всё остальное мне не хватает концентрации. Я сумбурно скачу по их абсолютно непрошибаемым лицам, пытаясь найти в них подсказки.

Следственный комитет. Что это значит?

— Вам необходимо последовать с нами в органы дознания в соответствии со статьей 91 Уголовного Кодекса Российской Федерации, — продолжает.

—

Что? Я не понимаю… — оборачиваюсь и смотрю на брата, который застыл в прихожей в таком же недопонимающем ступоре, как и я.

— Юлия Владимировна, вы подозреваетесь в совершении убийства Свирского Матвея Павловича. Пройдемте.

— Что???

47. Константин

После трех часов допроса следователь выходит в коридор и кивает себе за спину, давая добро на конфиденциальный разговор с моей подзащитной. Ни в одном страшном сне мне не снилось, что когда-нибудь в моей гребаной жизни я буду защищать близкого мне человека, подозреваемого в убийстве. Не обвиняемого. Подозреваемого…

Перед входом останавливаюсь и потираю левый локоть, зафиксированный ортезом, стараясь унять болевой синдром. Час назад я закинулся обезболивающим, а с утра мне впороли противоболевую блокаду, но мне не черта не помогает. Рука ноет так, что сводит зубы, которые, в свою очередь, болезненно пульсируют из-за сломанной носовой перегородки.

Сука, три дня…

Меня не было рядом долбанных три дня, в течение которых ребята Протасова днями-ночами беспрерывно следили за Суриковой, не выбирающейся из дома всё это время. Так, когда эта катастрофа успела вляпаться в очередное дерьмо?

Со злостью толкаю дверь.

Убью.

Сниму с нее все подозрения и, к чертовой матери, сам прибью, чтобы никто из нас не мучился.

Она сидит спиной к двери, сгорбившись и опустив голову. Услышав скрип закрывающейся двери, вздрагивает и оборачивается. Весь мой воинственный запал сходит на нет, когда моя Хулиганка, увидев меня, подскакивает с места и бросается к груди.

Дерьмо.

Обнимаю одной свободной рукой за плечи, прижимая тесно к себе. С трудом прикрываю отяжелевшие веки — мне смертельно больно видеть её такой. Моя выдержка держится на тончайшей нити, готовой разорваться, но я собираю в себе остатки самообладания, потому что, хотя бы у одного из нас сейчас должна быть холодная трезвомыслящая голова.

— Всё, маленькая. Ну тише, тише, — глажу по сваленным волоса ладонью, сжимая челюсть от боли, когда моя катастрофа задевает руку в ортезе.

— Я не убивала. Я не убивала, — лихорадочно тараторит Хулиганка, поднимая на меня отекшие от слез глаза. — Костя. Он мертв. Понимаешь? Матвея нет. Костя, его убили. Но это не я.

Знаю! Знаю, черт тебя подери, но пока ты — единственная в списке подозреваемых, на кого так обстоятельно указывают улики.

— Юля, — отстраняю девчонку. Можно долго разводить сырость, но в деле и так макрухи достаточно.

— Костя, мне страшно, — малышку начинает колотить нервным ознобом несмотря на то, что в кабинете

стоит благоприятная температура. Это — один из основных критериев служебного дознавательного помещения. — Я не могу поверить. Костя, они говорят, что его убили. Боже.

Блть, да я сам охренел, когда узнал.

— Юля, у нас мало времени. Ты должна рассказать всё. Всё! Понимаешь? — смотрю ей в глаза, давая понять всю неизбежную реальность случившегося. И это не сказки. В состоянии аффекта люди не часто понимают всю важность происходящего.

— Я расскажу, Кость, расскажу, — трясет головой моя бедовая Хулиганка.

Усаживаю на стул и ставлю перед ней чайные казенные помои, но мне нужно, чтобы она хотя бы хоть что-то пила, пока я не вытащу её под подписку.

Сажусь напротив и рассматриваю девчонку, которую не видел три дня. Три дня, за которые произошла хренова куча дерьма. Пока я официально фиксировал следы нападения и рыл на ублюдка информацию, наркоша ликвидировал себя сам. Хотя сам — громко сказано, когда предварительной судмедэкспертизой было установлено, что Свирский скончался на месте от кровоизлияния в мозг в следствии удара виском об угол стеклянного журнального столика. А от кто ему помог в этом — тот еще вопрос.

— Твоя р-рука… — кивает на мой ортез. Сейчас моё физические состояние меня волнует меньше всего. — Больно? — отрицательно кручу головой. О чем она, черт возьми думает? — К-как ты уз-знал, что я з-здесь? — зубы стучат друг о друга. Её тело сотрясается крупной дрожью. Ненавижу себя за то, что, когда сорвался к ней не подумал прихватить хотя бы пиджак. Но, черт, мне было не до чертовой заботы, когда звонок ее короткостриженой подруги застал врасплох.

— Мы сейчас будем это обсуждать? — грубо осаждаю я. Юлька бросает на меня укоризненно-обиженный взгляд, но, сука, разве сейчас это может быть важным?

Обнимает себя руками и уводит свой потухший взгляд в сторону окна. Такая маленькая, беззащитная… Она выглядит сейчас хуже, чем я: бледное лицо, острые скулы и темные круги под глазами. Мятая обвисшая футболка и широкое домашнее трико висят, как на вешалке и от меня не укрывается ее изнеможденное состояние. Она похудела. Она, блть, похожа на мертвеца с пустыми глазами. Сжимаю свободную руку в кулак под столом. Уверен, моя физиономия сейчас ничего не выражает кроме гребаного спокойствия, профессионально выработанного годами. Но с хрена ли там. Внутри точно в кипящем котле бурлит ярость, а в ушах долбит собственный пульс.

— Юля, расскажи с самого начала, — ровным голосом прошу я.

— Я только что всё рассказала следователю под диктовку, можешь спросить у него, — фыркает идиотка Сурикова. — И вообще, я имею право на государственного адвоката, поэтому можешь не напрягаться. Мне платить тебе нечем.

Моя ладонь горит в аду, когда со всей дури бью по столу, пугая девчонку и себя. Проклятье.

Какого хрена, Романов?!

Юлька дергается и смотрит на меня ненавистным взглядом. Терпеть не могу бабские истерики, когда, находясь в полной заднице, они успевают трах*ть мозг своими тупыми обидами.