Последняя из рода
Шрифт:
– И что это за проклятие? – одними губами прошептал Бадди и посмотрел на свою руку таким взглядом, словно видел вместо неё чёрную мамбу.
– Э, брат… - загадочно протянула я голосом Карлсона и сожалеюще покачала головой, мол, как же тебя так угораздило. – Даже не спрашивай! Впрочем, оно не вечное и пройдёт само, а верёвка на твоём запястье даст знать, когда оно спало. Но! Важное условие: ты молчишь о том, кто я такая. Нет, не так: ты молчишь и сидишь в своей комнате ещё сутки. Понимаешь? Ни намёка, ни лишнего движения в сторону моего разоблачения!
– И какие у тебя дальнейшие
– Ну, - равнодушно пожала плечами я и выдала свою лучшую улыбку. – Буду злодействовать и покорять этот мир. Сам понимаешь, что для тебя было бы выгоднее, если бы я это делала подальше от Домерсета, не правда ли? Вот и я о том же! Только папаша твой намёки эфирных вибраций в воздухе не ощущает, потому-то и настаивает на том, чтобы я вышла замуж за соседа-свиновода.
– Пожалуй, это не самая удачная его идея, Алина, - после долгой паузы вынужден был признать Бадди и даже попробовал мне через силу улыбнуться. Вышло кривовато и весьма неестественно, но я не привередничала.
– Вижу, что у тебя ко мне масса вопросов, - вздохнула я. – Эх, доброта моя меня когда-нибудь погубит! Готова ответить на один из них. Спрашивай!
Судя по всему, от этих слов молодой человек растерялся ещё больше, во всяком случае, он нервно облизал губы и бухнул первое, что пришло ему в голову:
– А что ты делала в кабинете моего отца?
– Как что? – я позволила себе приподнять брови в показном удивлении. – Злодействовала, конечно! Накладывала проклятия на всё, что попадалось под руку. Впрочем, тебя сейчас должно волновать несколько иное проклятие, не так ли?
– Конечно, - послушно согласился толстяк. – Куриная немочь.
Я ещё немного попугала Бадди, чтобы он продолжал оставаться в тонусе и не искал огрехи в моей истории и, на прощание помахав ручкой, отчалила, велев не скучать в одиночестве. Тот замотал головой и забормотал что-то согласное, но я уже не слушала – не до того сейчас. И нет, кретинизмом я не страдала, разумеется. Потому-то и не надеялась на то, что моя басня о демоне, собирающемся завоевать этот мир, продержится долго. Но мне, как человеку мирному и деликатному, всё же хотелось бы избежать ненужной шумихи.
Мне показалось, что утро наступило сразу же после того, как я закрыла глаза. Причём, снилось-то мне что-то приятное… какой-то молодой человек что-то шептал мне на ушко, заставляя меня хихикать и смущаться. Фу, гадость какая! Не иначе, предстоящая свадьба настраивает меня на лирический лад…
Как я и предполагала, Бадди сказался больным и вниз сегодня не спустился. Так, пока всё идёт по плану! Теперь бы только аккуратно подвести отчима к очевидной истине.
– Алинара! Мне бы очень не хотелось тебя торопить, но ты сама понимаешь, что тянуть дальше просто некуда – дата свадьбы со скотлингом уже завтра. Напоминаю ещё раз – ты вольная в своём выборе! Вольна выйти замуж по соглашению и дальше уж как оно будет – непонятно. Или поступить благоразумно и выбрать достопочтенного Кроссби Уэберса.
Я поняла, что сейчас я снова услышу получасовую оду в честь свиновода, поэтому решительно выставила вперёд
– Ну, допустим, я решила стать благоразумной, - промокнув губы платком, заявила я, чуть удивившись тому, что запугивание Алистера нынче какое-то вялое, без привычного огонька.
– Это же просто чудесно! – обрадовался отчим, который уже наверняка потратил деньги свиновода, выданные авансом за моё «да!». – В таком случае, обрадуем дорогого соседа.
– Только, как быть с лордом Марком Рейном? Вряд ли клан Харнеров из тех людей, что спокойно снесут оскорбление? – поинтересовалась я словно невзначай.
Судя по испуганному лицу Алистера, так далеко он не думал. В его мыслях всё было максимально просто.
– Хм… тогда вот как поступим, - в голосе отчима сталкивались глыбы льда, он смотрел на меня максимально строго, чтобы я и пикнуть не смела против: - Завтра ты отправляешься в храм Великого. Там говоришь скотлингу, что передумала, и мы объявляем о том, что ты выходишь замуж за другого. Свидетелей будет достаточно для того, чтобы проклятый парень даже не дёрнулся! А сейчас немедленно отправляйся в комнату к своей матери и отыщи её подвенечное платье. Может, и подойдёт тебе по размеру – сама-то ты тоже худая, в чём душа держится!
Отчим презрительно фыркнул и добавил, что фигура его жены была настолько далека от идеала, что ему даже не удалось продать на рынке Домерсета практически ничего из её вещей после смерти леди Клары. А мне вот, авось и сгодится чего. В любом случае, выбор у меня невелик: либо я остаюсь со своим гардеробом, либо изыскиваю наряды среди одежды матери. Да, «обновки» весьма условные, конечно…
Я не стала дослушивать измышления Алистера, а быстро встала из-за стола. Желание сделать Бадди сиротой было сильно, как никогда…
Ещё накануне я аккуратно выяснила у нашей кухарки, что комната леди Клары находилась возле лестницы на втором этаже и я сначала приняла её за чулан для мётел. Оказывается, нет. Просто моя маменька, оказывается, любила начинать хлопотать по хозяйству задолго до рассвета, вот и поселилась так, чтобы никого не стеснять своей неуёмной работоспособностью.
Дверь немного разбухла и её перекосило, так что я с трудом попала в пыльное помещение. «Странно, что мне не велели тут убраться!», - подумала я, топчась у входа. Однако, когда я прошла дальше, всякие вопросы отпали: в эту жалкую каморку и не поселишь никого, кроме неприхотливого хомячка, разве что… Комната Клары по простоте и аскезе напоминала монашескую келью в Соловках: узкая койка возле небольшого полуоконца, два сундука под нею, стол и стул.
Я прошла, села на кровать, потрогала рукой одеяло, аккуратно сшитое из маленьких разноцветных лоскутков. Одеяло было таким же худым и стареньким, как и у меня… в голове пронеслись воспоминания: вот Алинара сидит тут, на стуле, Клара расчёсывает густые волосы девочки и что-то говорит ей, с заботой склоняясь над дочерью… вот Алинара учится рукодельничать и, тяжко вздыхая, распускает швы, которые вышли кривоватыми.
Неожиданно, подступили слёзы, которые я тут же подавила в зародыше, рассердившись на свою глупую сентиментальность и нелепую жалость к тому, что нельзя изменить.