Последняя башня Трои
Шрифт:
Елена отставила пустую чашку и спокойно сказала:
– Пока нам разрешается иметь увлечения на стороне. Даже с известной долей риска.
Ее «карманник» залился мелодичной трелью. Она поднялась:
– Ну всё, машина у подъезда! Не провожай меня вниз, только выпусти из квартиры.
Я молча пошел за ней к двери. Никакая сила не заставила бы меня сейчас совершить последнее унижение и попросить о новой встрече. Я так и загадал: попросит она сама – увидимся, нет – значит нет.
Но Елена не попросила. Она приказала. Уже стоя на пороге, небрежно чмокнула меня в щеку:
– Ты больше не звони! Я сама позвоню, когда мне будет удобно.
Если бы мне посмела сказать что-нибудь подобное любая другая женщина, я послал бы ее к черту, я забыл бы о ее существовании прежде, чем за ней закрылась дверь. Но, когда эта дверь захлопнулась за Еленой, я остался стоять в крохотной прихожей и, презирая себя, тихо радовался: мы еще увидимся, сегодняшняя ночь повторится…
А потом – что-то словно подтолкнуло меня к компьютеру. Во мне всё же вырабатывался профессионализм сыщика, и даже моя идиотская влюбленность не могла этому помешать. Окна моей квартирки выходили на противоположную от подъезда сторону, однако над подъездом стояла видеокамера. Я подключился к ней.
Я увидел на экране, как Елена выходит на улицу. У тротуара ее ждала машина. Не какой-нибудь мощный «Тритон» или представительский «Ганимед» – всего лишь неприметный темно-серый «Оберон». Задняя дверца машины открылась. Елена наклонилась туда, что-то сказала. Ей что-то ответили. Она рассмеялась и села в машину. «Оберон» умчался.
Я выключил компьютер и задумался. Конечно, я испытывал обиду. Конечно, ревновал Елену к ее спутникам, с которыми она возвращалась в свою закрытую жизнь.
Но – независимо от моих чувств – мой мозг напряженно просеивал, снова и снова, наши разговоры. Что-то из сказанного ею было очень важным, задело меня, удивило, потом позабылось. Какое-то слово. Я пытался его отыскать.
И я вспомнил это слово, я оценил его значение. В сравнении с ним все прежние проговорки Елены казались пустяками. А вот теперь она проболталась по-настоящему. И ничего не заметила. Не поняла, что за тайну выдает простое, коротенькое слово «ПОКА».
15
Несколько следующих дней я почти не выходил из квартирки-офиса. Я валялся на диване, ждал звонка от Елены, пил пиво и предавался исконному русскому занятию, которое Беннет обозначил как «самого себя копание, самого себя критика». Чем больше банок с пивом я опустошал, тем больше угнетала меня собственная никчемность. Меня уже не утешала роль матроса с «Титаника». Что толку – неведомо для экипажа и пассажиров качать в темном трюме бесполезную помпу! Мне хотелось что-то предпринять. Но что я мог сделать? Выбежать на улицу и закричать об опасности? Сбросить свои прогнозы в Интернет? В первом случае меня отправили бы в психиатрическую больницу, во втором – на мои электронные вопли никто не обратил бы внимания. А жалованья в ооновской Службе я лишился бы наверняка.
На всякий случай я опять запустил большой компьютер на поиски в Интернете. Я не рассчитывал найти единомышленников, но, может быть, отыщется хоть какая-то подсказка. Через полчаса компьютер выбросил на экран всё, что сумел наловить. Это была в основном информация новомодных церквей, расплодившихся за последние, бессмертные десятилетия (ну, не могут люди обойтись без мистики и сверхъестественного!). Церковь Божественной Науки сообщала заповедь святого Норберта Винера: «Мы изменили мир так радикально, что теперь сами должны измениться, чтоб выжить в этом
Значит, отец кибернетики Винер стал святым. Я был рад за него. И заповедь его из середины двадцатого века звучала великолепно. Вот только проку от нее было немного. Все религии требуют от человека, чтобы он изменился, по крайней мере соблюдал их правила, а это – всё та же ломка человеческого естества. Ни одна из религий (кроме, кажется, язычества) не доверяет людям. Заранее подозревает в них безумных скотов, которые – стоит оставить их без присмотра – вмиг уничтожат сами себя.
Винера, похоже, крепко испугали первые атомные бомбы. Ему казалось тогда, что люди докатились до самого края пропасти, и небывалая всеобщность угрозы исцелит их от помешательства.
Мой дед Виталий был снисходительней святого Винера. Он знал уже, что можно привыкнуть и к жизни на ядерных боеголовках. Он даже полагал (морщась и отплевываясь), что человеческое безумие, то бишь стремление к первенству и обогащению, по-своему полезно для прогресса. Но и дед был уверен в необходимости изменений. Он лишь отодвигал последний их рубеж до того момента, когда развитие науки, подталкиваемое среди прочего теми же эгоизмом и соперничеством, достигнет своей главной цели – бессмертия.
Мои расчеты подтвердили его правоту: теперь людям, уж совершенно точно, деться некуда. Чтоб не погибнуть, они должны измениться. Но как? Как им измениться, проклятым, да еще сразу всем двум с половиной миллиардам бессмертных жителей Земли, по крайней мере подавляющему большинству, иначе ни хрена не выйдет?!
Я ничего не мог придумать для спасения человечества, я страдал от своего бессилия. И тут уже одним пивом было не обойтись, пришлось доставать из холодильника водку.
От сорокаградусной добавки я размяк до полного самоуничижения. Какой из меня спаситель человечества, я хуже всех! Уж не лучше – наверняка. Взять хоть отношения с Еленой. Мне же недостаточно было получить от нее то, что нормальному мужику требуется от бабы. Мне приспичило утвердить свое превосходство над ней. Что это, как не та же проклятая жажда первенства, безумие, которое добивает наш мир!…
Я окончательно перешел на водку и стал с ненавистью думать уже о Елене, которая мне не звонит. Все женщины – дуры и шлюхи, и Елена такая же, как все, только гонору побольше.
Меня клонило в сон, я задремывал на диване. Время от времени просыпался, вспоминал, что я всё-таки на работе, поправлялся ледяной минералкой и через силу садился смотреть последние известия.
На международном канале под бойкую скороговорку русского синхронного перевода показали обсуждение в ООН вечного вопроса о допустимости генной профилактики для домашних животных, потом – заседание международного антимонопольного комитета в Женеве, потом – строительство океанского суперлайнера в Японии.
Затем пошли неизбежные новости из жизни кинозвезд (что в Голливуде, что в Москве у них, похоже, нет иного занятия, как разводиться и тут же вступать в новые браки, когда они только успевают сниматься!). Я собрался уже переключить программу, как вдруг начался главный сюжет выпуска: рассказ о новом веянии, охватившем мир, – обмене полами по договоренности.
Бестолковый переводчик (или плохо запрограммированный компьютер) так и ляпнул по-русски во множественном числе – «полами», как будто речь шла о паркете разных сортов. Но дурацкая оговорка привлекла мое внимание, я решил досмотреть до конца и не пожалел об этом.