Последняя башня Трои

Оскотский Захар Григорьевич

Но вот что не давало мне покоя: во времена де Голля не существовало компьютеров, любая аналитика была субъективной, прогнозы проверялись только самой жизнью. В таких условиях, естественно, точное предвидение было уделом гениев. Но в наши-то дни, когда можно смоделировать состояние целого общества и с высокой вероятностью проследить пути его развития, почему именно я оказался тем единственным, кто догадался перемолоть всем доступную информацию и вычислить сигнал тревоги? Потому что и я в своем роде гений, под стать французскому герою?

Да нет,

конечно! Не мог я быть ни единственным, ни даже первым, напрасно Беннет мне польстил. То, что спецслужбы, включая нашу собственную, ооновскую, до сих пор не заметили опасность, как раз не удивляло. Спецслужбы во все эпохи одинаковы: копаются в мелочах, а общую картину разглядеть не могут. Но кому-нибудь, не связанному с официальными структурами, наверняка, хотя бы из любопытства, давно должна была прийти в голову идея обработать Интернет по сходной с моей программе. Кто-то (возможно, не один) задолго до меня прокрутил те же модели и пришел к тем же выводам. А если молчит о них, то либо потому, что не хочет сеять панику, либо потому, что надеется, тайно обладая этой информацией, получить некую прибыль. Хотя какой навар может принести знание о предстоящем конце света?…

Я оставил свою «Цереру» на подземной стоянке под Михайловским садом и в двадцать минут восьмого оказался возле главного входа в ресторан «Император Па-

вел». У двери застыли двое рослых часовых в полной форме солдат павловского времени, с тяжелыми кремневыми ружьями, увенчанными огромными штыками. Я прохаживался перед ними взад-вперед по каменному крыльцу, но ни один из них не только глазом не повел в мою сторону, но, кажется, даже не моргнул. И ведь это были не манекены, а живые люди! Я не знал, какое жалованье платят им за такую работу, мог лишь догадываться, что платят немало. Их неподвижные, суровые фигуры говорили не то что о богатстве – о неслыханной роскоши заведения.

Елена, как я и ожидал, появилась на крыльце ровно в половине восьмого: стремительная походка, гордо вскинутая голова. Заметив меня, улыбнулась своей неотразимой улыбкой – задорной и слегка иронической:

– Надеюсь, я не заставила вас ждать, господин Фомин?

– Виталий, просто Виталий. Когда вы научитесь произносить мое имя, насмешница? – Я бросился ей навстречу, поймал и жадно поцеловал тонкую руку. От ее пальцев тревожно пахло чуть сладковатыми духами. Павловские солдаты стояли с каменными мордами.

У меня был вид ухажера, одуревшего от любви и вожделения. Хотя мысли мои оставались трезвыми. Я не мог не думать о том, что сотрудники фирмы «РЭМИ», включая эту красавицу, намного превзошли в криминальном мастерстве конкурентов из «ДИГО». Подручные господина Чуборя, пока мы с ним беседовали, сумели всего-навсего прилепить к «Церере» подслушку, которую я легко обнаружил. А помощники Елены в такой же ситуации ухитрились, не оставив ни малейшего следа, влезть в машину и тщательно ее обыскать. И на моем обратном пути из Пидьмы в Петроград они за мной следили так скрытно, что слежку не заметили ни я, ни Антон с его датчиками, ни двое бандитов,

на меня напавших.

– Ви-та-лий… – произнесла она замедленно, как будто оценивая каждый слог. Покачала головой, усмехнулась.

– Наконец-то! – воскликнул я и опять осторожно взял ее за руку. (Самый примитивный прием соблазнителя – постоянные прикосновения. Похоже, это оказывало не-

которое действие и на такую женщину, как Елена.) – А теперь пойдем в прошлое?

В вестибюле нас встретил метрдотель, облаченный в расшитый золотом старинный камзол. В интерьере Михайловского замка он выглядел совершенно естественно, а я в своей «морской форме» и Елена в брючном костюме казались нелепыми пришельцами.

Метрдотель важно поклонился – сначала Елене, потом мне:

– Сударыня. Сударь.

Из вестибюля в ресторанные залы вели три огромные двери с вензелеобразными цифрами: «XVIII», «XIX» и «XX».

– Простите за вопрос, любезные гости, – сказал метрдотель, – вы не супруги?

– Пока что даже не любовники, – ответил я.

Елена улыбнулась без всякого смущения.

Метрдотель с самым серьезным видом, одними глазами и уголками губ выразил понимание ситуации и торжественно объявил:

– Тогда рекомендую век восемнадцатый!

Мы прошли за ним в полутемный зал с редко расставленными столиками. В центре каждого из них высился бронзовый скульптурный канделябр с зажженными свечами. Никакого другого освещения не было.

– Сюда, сюда извольте пожаловать, – приговаривал метрдотель, подводя нас к свободному столику.

И едва мы опустились в кресла, как обнаружили, что не видим и не слышим никого из своих соседей. Мы были словно одни в зале. Только огоньки на других столиках светились, подрагивая, как далекие созвездия в ночи.

– Что это за горящие палочки? – спросила Елена. Впервые я услышал в ее голосе удивление.

– Это свечи, – сказал я. – И, судя по медовому запаху, из настоящего пчелиного воска. Мы с вами находимся в эпохе Екатерины Великой и ее сына Павла. Тогда еще не было ни лазерных световых полос, ни даже примитивного электричества.

– Да, припоминаю, – ответила она, – что-то подобное я видела в фильмах из старинной жизни. Значит, мы в восемнадцатом веке? Я плохо знаю историю.

Теперь эта надменная женщина впервые призналась, что чего-то не знает. Наверное, на нее действовала атмосфера древнего замка.

– Конец восемнадцатого, – ответил я, – почти триста лет назад.

Метрдотель исчез, точно растворился, а у столика возникли из темноты сразу трое официантов в нарядах придворных слуг. Перед нами появился фарфоровый сервиз, расписанный видами старого Петербурга и парусными кораблями, а к нему – серебряные ложки, вилки, ножи, какие-то щипчики. Тихонько лег на скатерть фолиант в кожаном переплете с золотым тиснением – список яств и напитков. Елена стала перелистывать его:

– Медвежье мясо, оленина, рябчики. Что такое рябчики?… Икра двенадцати сортов. Разве столько бывает?! Уха стерляжья, пирог архиерейский…