Последний враг
Шрифт:
Проснувшись же, он увидел тора воочию: впереди перекрывала ущелье скала, красный камень, удивительно напоминающий ночное видение. И проходя мимо, Мик то и дело посматривал на него: не встанет ли, не пойдет ли следом красная громада.
Это было утром, а теперь Мик шел по узкому ущелью с нависающими высокими утесами. Путь стал легче: прохлада и сумрак не покидали этих мест даже в середине дня. Тропинка, обернувшись вокруг одной из скал, вроде бы вновь вела вверх, однако на самом деле за ней открывалась небольшая, не больше лонги в поперечнике, долинка, к дальней отвесной стене которой прилепился маленький, в сравнении с горой, храм. По обе
Горная стена за храмом, золотисто-охристая, заканчивалась далеко наверху снеговой шапкой, а в нижней ее части, непосредственно под храмом, темнело несколько еле заметных отверстий — пещеры. Из верхней тянулась струйка дыма, и Мик подумал, что пещеры тоже обитаемы.
Мик видел подобие монастыря неподалеку от Кора, и этот ничем не отличался от них: трехэтажное здание квадратной планировки, с внутренним колодцем-двором и четырьмя угловыми башнями. Какой-нибудь иноземец поначалу мог принять храм за форт или крепость, но, приглядевшись внимательней, понял бы, что это не так. Зачем, например, крепости, три горизонтальных ряда окон в стенах, причем нижний ряд, скрытый от Мика оградой, находился на уровне не выше четырех минов: воин мог залезть в такое окно, даже не пользуясь лестницей. Да и крылья-пристройки по правую и по левую стороны храма ничем не были защищены.
За ажурными воротами в низкой стене угадывался небольшой садик. И первый, кого повстречал Мик, был монах с двумя медными ведрами, выскользнувший из полураскрытых створок ворот.
— Доброго здоровья, почтенный! — поклонился Мик еще издали.
Монах поставил ведра и застыл, приложив кончики пальцев правой руки к уголку глаза. Мик догадался, что монах подслеповат.
— Доброго здоровья и тебе, мессир. Да благословит Хрон твой путь, — наконец ответил он.
— Я и иду к вам… — Мик, малознакомый с храмовыми традициями, воспринял слово «путь» слишком буквально, — в ваш монастырь.
— Понятно, уважаемый, дальше ведь и дороги нет. — Монах повернул лицо к горной стене, с трех сторон огибающей долину. — Дальше края Чаши Хрона — только небо. Да и на край нога смертных еще не ступала.
«Но чаша-то с прорехой…» — подумал Мик и обернулся назад.
Ущелье, по которому он пришел, казалось узкой щелочкой в бесконечно высокой стене. Мик еще раз осмотрел стены, затем перевел взгляд на монаха, лицо которого закрывала седая, под цвет балахона, борода. «Мне бы такую…» — позавидовал Мик, у которого, как и у всех конгаев, борода не росла.
— Мое имя Мик, я ученик Эронта. С письмом к мессиру Никиту.
— Добро пожаловать, мессир, в нашу обитель. Никит сейчас в скриптории. — Монах указал в сторону храма.
Неожиданно Мик почувствовал, как камень под ногами дрогнул, причем движение шло не от камня, а откуда-то из глубины. Казалось, пошевелилась сама Аста. Мику было знакомо это ощущение. Подобное он пережил в детстве, в Конге… Бесконечный ужас, крики и паника вокруг, искаженные лица родителей, тащивших его неведомо куда, а позади — непрерывные конвульсии земли, красное пламя и огненные потоки с горы, добавляющие к черному цвету пепла цвет крови. Он вспомнил, как чьи-то сильные руки подхватили его, а затем рядом оказались родители, и мир вокруг уже не содрогался, а лишь покачивался: они успели покинуть берег на одном из последних кораблей. На руках матери Мик быстро успокоился. А она уже твердо решила
Да, это было оно, сотрясение тверди, с детства преследовавшее Мика во снах, а теперь и наяву. Он застыл, скованный страхом, а монах упал на колени, поднял руки и вскинул голову к небу.
Но больше не трясло. И, прежде чем пыль, внезапно появившаяся из всех щелей, достигла лица, Мик услышал треск. Сначала со стороны монастыря, а затем и позади. С горной стены летел вниз огромный пылевой язык, конец которого составляли глыбы льда и обломки скалы. Толчок воздуха и новое сотрясение, возможно, уже и не из-под земли, а от удара глыб о поверхность, бросили Мика на камни. Монастырь исчез в коричневом облаке. Мика окружила едкая, хрустящая на зубах тьма. Он уже ничего не видел. И тем более не знал, что позади одна из скал просела и стены ущелья плотно сдвинулись, закрыв единственную прореху в Чаше Хрона.
ГЛАВА ВТОРАЯ
«…С горечью в душе наблюдаю я, как сбываются мои предчувствия. Беда за бедой обрушиваются на монастырь, и нет им конца. И руке моей больно писать о наших потерях. Легче сосчитать оставшихся в живых, чем погибших. Нет молчальников Тилара и Полона, не увижу я больше добродушной улыбки Мирара, не найдены пока Уасили, Юст, Моран, Филон и Павул.
Когда собрались мы в трапезной, израненные и ободранные камнями, понял я, как нас мало.
Разрушено правое жилое крыло монастыря и одна из башен. Хранилище, что в нижних пещерах, тоже засыпано камнями. А пещера, извергающая дым, внешне не пострадала вовсе… Поток дыма, исходящий из нее, не увеличился, но и не уменьшился… Похоже, он и не связан с постигшей нас бедой. Сам храм почти не пострадал, но статуя Великого Хрона упала. Однако она не разбилась, в чем Эант склонен видеть добрый знак. Осмотрели мы также скалы и, к ужасу своему, обнаружили, что вторым обвалом перекрыло русло реки и воды ее медленно поднимаются.
Это только малая часть бед, а на описание всех их не хватит и свитка…»
Никит уже не заботился о каллиграфии, работала рука, привыкшая к этому ежедневному занятию, а сам он наполовину спал.
«И пока мы разбираем завалы, под которыми могли оказаться люди, не оставляет меня надежда, что в нижних помещениях кому-нибудь удалось спастись…»
Стил выпал из руки Никита, оставив на свитке размазанный жирный след. «Как переменилось все в монастыре. Теперь главный здесь Рут. Кто бы мог подумать, что тихий молчаливый служка так умело сможет организовать работу… Рут…»
Никит встрепенулся и, подняв стил, продолжил записи:
«Письмо, присланное от Эронта с молодым человеком, — добрые вести. И хорошо, что не сам Эронт, а его молодой ученик прибыл к нам в столь недоброе время. Каково было бы старику разгребать камни. А молодой… — здесь Никит, вымотанный десятью хорами непрерывного труда, снова стал засыпать, — …самонадеян, но настойчив, — вспомнил Никит строчку письма Эронта, — настойчивость всем нам пригодится…»