Последний враг
Шрифт:
Там работал лишь Ксант. Несколько раз переломив свою длинную нескладную фигуру, ученый восседал на низком табурете в окружении одновременно трех пюпитров и что-то быстро переписывал. Масляная лампа над ним больше освещала его макушку, чем сами тексты. Тени, причудливо переплетаясь, заполняли весь зал, придавая самому помещению вид бесконечной пещеры, а Ксанту, вкупе с пюпитрами, странного многоногого хайра.
— Что, мессир аргенет, в Руне так не развернешься… — улыбнулся Никит. По собственному опыту он знал строгие порядки Том-Уннатена. Одна рукопись — в одни руки, причем читателям свитки со стеллажей брать запрещалось: их приносил специальный служка.
Для удобства посетителей, которые, справившись по каталогу, сами шли в хранилище за книгами, Никит сделал несколько небольших изобретений, и в душе очень гордился ими. Торец каждого футляра, помимо того что имел название и порядковый номер, был выкрашен в определенный цвет, соответствующий отделу хранилища. И если рассеянный читатель ставил книгу не на свое место, беглого взгляда библиотекаря было достаточно, чтобы обнаружить непорядок.
— Оставь, уважаемый, — не отрываясь от рукописей, пробормотал Ксант, — это внизу я — мессир аргенет, а здесь — мессир книжник… М-м…
Ксант принадлежал к той породе книжников, для которых библиотека была и домом, и страной, и возлюбленной одновременно. Никит уважал таких людей и симпатизировал им. Может, он и сам чем-то походил на самозабвенного Ксанта. Правда, Ксант, будучи аргенетом знатного рода, мог не думать ни о пропитании, ни об одежде, ни о прочих бытовых мелочах. Внизу у него было все: слуги, деньги, власть… И всем этим он не пользовался. То есть, конечно, пользовался, но лишь в той мере, чтобы беспрепятственно перебираться из страны в страну, из библиотеки в библиотеку, по воле тех чудесных сил, что скрыты в круглых, украшенных печатями футлярах. Об одной из работ Ксанта Никит узнал еще до приезда ученого в монастырь.
Суть ее касалась широко известной в Утуране и менее известной в Коронате, поэме жреца Темер Херихора из Ура «Повесть об Искупающем Свою Вину». Незамысловатый сюжет поэмы: путешествие некоего Искупающего по всему миру, включая Страну Смерти, в поисках оружия против черного мага; подобно утуранскому пестрому тору, имел множество белых пятен… Даже имя героя было неизвестно… В поэме он просто Искупающий.
В подлинности событий, записанных Темер Херихором, сомнений ни у кого не возникало: до сих пор в Уре сохранились строения, разрушенные гигантской волной, пришедшей с моря.
Аналогичную же балладу, с небольшими вариациями, воспроизводили аэтоны Короната. И Ксант, пройдя все места, где, по его предположению, могли сохраниться сведения об этом Искупающем, нашел еще две сходно начинающиеся версии, в которых героя зовут Аму-сан, на тианский манер. Он погибает в стране фэйров, так и не победив мага. Но некто Аму Утуроме все же побывал и в Рунской библиотеке именно во время владычества колдуна над Утураном. И, по мнению Ксанта, если Аму-сан и Аму Утуроме — один человек, то его реальный путь не закончился в горах Фэйр. Вероятнее всего, он и был тем Искупающим, победившим мага. Ксант нашел еще несколько косвенных подтверждений этому…
Утуранские жрецы довольно равнодушно отнеслись к его изысканиям. Имя национального героя, как и следовало ожидать, для них ничего не значило. Но в Руне по достоинству оценили труд ученого, и он приобрел определенную известность, волна которой докатилась и до книжников Кора.
«Мир от называния имен становится более цельным, — подумал Никит. — Ксант, возможно, сделал для Бога больше, чем Эант и Рут вместе взятые. Хотя… Каждый делает свое, и одному Всеприсущему известно, какие дела ему наиболее угодны». Впрочем, самого Никита часто завораживали
«Если бы мне еще и хорошую память, может, тогда бы я смог увидеть…» То, о чем он думал, было невыразимо. Иногда, словно сквозь пелену тумана, он видел образ величественный и бесконечно глубокий, подобный ночному небу. Подобный, но совершенно иной.
По одной из лестниц Никит спустился во внутренний дворик храма, а оттуда вышел на площадку перед воротами, покрытую редкой порослью крепких, приземистых кедров. В незапамятные времена эта площадка была расчищена от камней и посыпана красным, под цвет стен храма, песком.
Летом, когда дни становились длинными, Никит каждый вечер спускался к реке и, расслабившись, сидел на берегу перед белесой в полутьме водой. Сидел до тех пор, пока последний луч Таира не покидал снежную шапку горы, возвышающейся над монастырем. Там его душа очищалась от суетных дневных забот, и необыкновенная легкость охватывала его, словно возвращались назад прожитые иры. Там, наедине, слившись с окружающим миром, он чувствовал дыхание Бога или Богов, там не было разницы, и теологические споры за чашкой ти, неутихавшие на скамье в кедросовой роще возле храма, оттуда казались восхитительными, но совершенно бессмысленными.
Никит направился к ажурным, выкованным из узких медных полос, воротам в стене, за которыми можно было предположить дорогу, а на самом деле начиналась тропинка, перескакивающая с камня на камень и затем бегущая вниз наперегонки с рекой.
Неожиданно он увидел несколько теней, легкой рябью промелькнувших по песчаной глади перед воротами. Никит пригляделся…
Хриссы. Стайка маленьких зверьков нырнула под решетку и скрылась в камнях.
«Странно. Никогда здесь не видел хрисс. Они всегда так осторожны… Сотрясение земель…» — эта жуткая мысль, таящаяся где-то в глубинах мозга Никита, наконец в словесной форме вынырнула на поверхность. В голове библиотекаря всплыла цитата из труда некоего Леона Лисского: «…Человеческая природа отлична от животной. Мы больше слышим шум собственных страстей, а простые твари: миуры, урры, таги и тогги, хиссы, и даже миссы и хриссы предчувствуют и приход воды, и сотрясение тверди, и прочие грядущие беды. Видел я сам, как за несколько хор до сотрясения в Икнесе и таги, и урры были весьма встревожены, а некоторые выли не своими голосами.
Многие моряки наблюдали, что корабль, которому грозит разрушение, первыми покидают хриссы, да и во время мора хриссы покидают города, предчувствуя кару Богов».
«Кара? Почему?.. Почему я об этом думаю? Что, собственно, произошло? Ничего! Три хриссы перебежали дворик. Тем более что сумерки — время водопоя для тварей… Надо спросить у Эанта, почему в монастыре нет животных… Какой-нибудь хиссун или миура не отнимут у монахов любви к Великому Хрону».
На этот раз, присев на камни перед белым полотном воды и оперев голову на узловатую палку, вырезанную из древесины кедроса, Никит почувствовал, что не может расслабиться и доверить мысли воле реки. Беспокойство не оставляло. «Может, я сродни хриссам и предчувствую грядущее несчастье…» Никит закрыл глаза, но вереница тяжелых мыслей по-прежнему кружила в его голове. Он представил черный водоворот, обрамленный пеной. Этот водоворот, то сжимая, то снова расширяя, раскручивал круглое отверстие в центре, словно пытался что-то сказать, и шум реки был его голосом.