Последний хранитель
Шрифт:
Тревога Шэнноу росла.
– Я думал, оно исполнилось. Разве там не говорится, об ужасных катастрофах, катаклизмах, которые уничтожат большую часть человечества?
– Я говорю о Мече Божьем, Шэнноу. Господь послал его, чтобы он выкосил Землю, точно коса, а это не свершилось! Почему? Да потому, что он висит над нечистым краем, где обитают звери Сатаны и Блудница Вавилонская.
– Мне кажется, я смотрю глубже вас, Пастырь, – устало сказал Шэнноу. – Вы стремитесь уничтожить зверей, сокрушить Блудницу?
– А что еще остается богобоязненному человеку,
– Я не верю, что бойня поможет его исполнению. Пастырь покачал головой. Его глаза широко раскрылись от удивления.
– Как можете вы – именно вы – говорить подобное? Ваши пистолеты легендарны, вехами вашего жизненного пути служат трупы. Я думал, вы начитаны в Писании, Шэнноу. Разве вы не помните о городах, сокрушенных Иисусом Навином, и как Господь проклял язычников? Из поклонявшихся Молоху в живых не осталось ни одного мужчины, ни одной женщины, ни одного ребенка.
– Я уже слышал этот довод, – сказал Шэнноу. – От царя исчадий Ада, поклонявшегося Сатане. Где же любовь, Пастырь?
– Любовь для избранных, созданных по образу и подобию Бога Всемогущего, Он создал людей и зверей полевых. Только у Люцифера достало бы нечестивой дерзости претворять зверей в людей.
– Вы быстры судить. Быть может, судить неверно. Пастырь встал.
– Не исключено, что вы правы, так как, видимо, я неверно судил о вас. Я полагал, что вы – Божий воин, но в вас есть слабость, Шэнноу, сомнение.
Дверь открылась, и вошла Бет, держа поднос с ломтями черного хлеба, сыром и кувшинчиком воды. Пастырь осторожно обошел ее, дружески улыбнулся, но вышел, не попрощавшись. Бет поставила поднос и села у кровати.
– Попахивает ссорой? – заметила она. Шэнноу пожал плечами.
– Он человек, зачарованный видением, которого я не разделяю. – Протянув руку, он сжал ее пальцы. – Вы были очень добры ко мне, Бет, и я благодарен вам. Насколько я понял, это вы пошли к Пастырю и понудили его создать комитет, который явился мне на выручку.
– Чепуха, Шэнноу. Город давно надо было очистить, а люди вроде Брума убили бы год на рассуждения о позволительности прямых действий.
– Однако Брум, по-моему, был там.
– В храбрости у него недостатка нет – в отличие от здравого смысла. Как ваша голова?
– Лучше. Почти не болит. Вы не окажете мне услугу? Не принесете бритву и мыла?
– Я сделаю кое-что получше, Иерусалимец. Сама вас побрею. Мне не терпится увидеть, какое лицо вы прячете под бородой.
Она вернулась с жесткой кисточкой из барсучьей шерсти и бритвой, позаимствованной у Мейсона, а также куском мыла и тазиком с горячей водой. Шэнноу лежал, откинувшись и закрыв глаза, пока она намыливала его бороду. Потом принялась умело срезать волосы и соскабливать щетину. Прикосновение бритвы к его коже было легким и прохладным. Наконец, она стерла мыльную пену с его щек и вручила ему полотенце. Он улыбнулся ей.
– Ну, что вы видите?
– Некрасивым вас не назовешь, Шэнноу, хотя и красавцем тоже. А теперь ешьте свой хлеб с сыром. Увидимся
– Не уходите, Бет. Подождите немножко. – Он протянул руку и взял ее за локоть.
– Меня ждет работа, Шэнноу.
– Да… да, конечно. Простите меня.
Она встала, попятилась к двери, заставила себя улыбнуться ему и вышла. В коридоре она остановилась и вновь словно увидела выражение его глаз в ту секунду, когда он попросил ее остаться.
«Не будь дурой, Бет!» – одернула она себя.
«А что? У тебя же еще есть свободный час». Повернувшись на каблуках, она снова открыла дверь и вошла внутрь. Ее пальцы поднялись к пуговицам блузы.
– Не придавай особого значения, Шэнноу, – прошептала она, сбрасывая юбку на пол. И забралась к нему в постель.
Для Бет Мак-Адам это явилось откровением. Потом она лежала рядом с уснувшим Шэнноу, ощущая теплую истому во всем теле. Однако главной неожиданностью была его стеснительная неопытность, тихая благодарность, с какой он принял ее. Бет знала мужские повадки, и у нее хватало любовников до того, как она познакомилась с Шоном Мак-Адамом и соблазнила его. Она успела убедиться, что поведение одного охваченного животной страстью мужчины мало чем отличается от поведения другого. Лапает, щупает, впадает в ритмичное исступление. С Шэнноу было по-другому…
Он привлек ее к себе, поглаживал ей плечи, спину… Все исходило от нее. Как грозен и молниеносен ни оказывался он в минуты смертельной опасности, в женских объятиях Иерусалимец был безыскусственным и удивительно нежным.
Бет соскользнула с кровати, и Шэнноу мгновенно проснулся.
– Ты уходишь? – спросил он.
– Да. Тебе хорошо спалось?
– Чудесно! Ты придешь вечером?
– Нет, – ответила она твердо. – Мне надо побыть с детьми.
– Спасибо, Бет.
– Не благодари, – отрезала она, быстро оделась и кое-как расчесала волосы пальцами. У двери она остановилась.
– Со сколькими женщинами ты спал, Шэнноу?
– С двумя, – просто, без малейшего смущения ответил он. Она направилась через улицу в «Веселого паломника», где ее поджидал Брум, багровый от злости.
– Вы сказали час, фрей Мак-Адам, а отсутствовали два. Я остался без клиентов… а вы останетесь без денег.
– Как сочтете нужным, менхир, – ответила она и прошла в чулан, где накопилась грязная посуда. В зале сидели два посетителя, и оба доедали обед. Бет унесла посуду на задний двор и вымыла водой из глубокого колодца. Когда она вернулась, зала «Паломника» была пуста.
Брум подошел к ней.
– Мне жаль, что я вспылил, – сказал он. – Я знаю, он ранен и нуждается в уходе. Монеты не возвращайте. Я вот подумал… вы бы не заглянули вечером ко мне домой?
– Зачем, менхир?
– Чтобы побеседовать… перекусить… поближе узнать друг друга. Тем, кто работает вместе, очень важно взаимное понимание.
Она поглядела на его испитое лицо и увидела желание в его глазах.
– Боюсь, я не могу, менхир. Сегодня вечером я иду к менхиру Скейсу обсудить одно дело.