Последний бой
Шрифт:
Это розыгрыш. Они что-то состряпали перед уходом Джеймса.
Эта мысль все еще звучала в его голове, и он стоял, парализованный сомнениями. Ощущение того, что он стал объектом какой-то военной шутки, вызвало румянец на его щеках, он чувствовал тепло от горящих щек.
Нет. Джеймс всегда тщательно все планировал и был деликатным человеком. Если бы у него было что-то подобное на уме, Джеймс, несомненно, обсудил бы это с ним. Внезапно он почувствовал ужас, более реальный, чем его смущение, сиюминутный, вместе с ужасным осознанием того, что все будут
В конце концов, какой-то запаниковавший уголок его сознания закричал. Все по-настоящему! Приближается Олень-Семь. Джозеф подумал о своей жене и дочерях. Он убьет нас всех.
Он огляделся.
— Энрике, Эрнандо, Сьюзан, — сказал он, подзывая всех троих. — Соберите все инструменты, которые сможете найти, чтобы отколоть этот камень. Консуэла, Пердита, Джоан, организуйте несколько команд для эвакуации…
Разум Джозефа переключился на другой уровень сознания, где он обдумывал и отдавал приказы, в то время как другая часть его разума строила планы. Мужчины и женщины летели выполнять задания, которые он им поручал, и его занятому уму было чем гордиться.
С нами все будет в порядке, уверял он сам себя. Если мы можем просто продержаться, вот так, то все будет в порядке.
— Ууухххх! Это, уххх, сме, ухх, шно. — Паскуа продолжала давить на рычаг, установленный под выбранным Джеймсом камнем, несмотря на ее протесты.
— Это задержит их не больше, чем на пару часов. — огромный камень раскачивался, и она ожидала, что он вот-вот поддастся.
— Продолжай давить, — сказал Джеймс, налегая на рычаг рядом с ней.
Медленно, почти грациозно, валун опрокинулся под хруст гальки под его огромным весом. Затем все быстрее и быстрее он покатился вниз по склону, разбрасывая тонны рыхлой грязи и мелких камней, которые полетели вместе с ним на дорогу. Пыль поднялась удушливым облаком, и вместе с грязью в них отлетели обрывки растительности.
Паскуа стояла, тяжело дыша, упершись руками в колени, и наблюдала за происходящим. Затем она выпрямилась, вытерла пот с лица рукавом и чихнула. Она никогда в жизни не работала так усердно. Они уже спилили два огромных дерева с помощью походной пилы Джеймса.
Когда он протянул ей одну из ручек на конце дюрахромовой катушки с зубчатой проволокой, она была поражена.
— Где ты это взял? — спросила она, гадая, кто же он такой.
— Это часть снаряжения моей матери, — спокойно ответил он. — Ты готова?
И внезапно она превратилась в лесоруба.
Она не знала, как долго сможет продолжать в том же духе. Уже два дня она ничего не ела, и ей ужасно хотелось пить. Губы у нее потрескались, а голова ужасно болела. Паскуа бросила взгляд на Джеймса. У него было серое лицо, челюсть отвисла, он сидел, безвольно опустив руки, и жадно втягивал воздух. Если ей было больно, то он, должно быть, был полумертв. Она нахмурилась, устыдившись своего эгоизма, и почувствовала жалость к состоянию Джеймса и восхищение его непоколебимой силой.
Он
Затем она мысленно выругала себя. — Герои долго не живут, — говаривал ее отец с холодной змеиной улыбкой, подразумевая, что такая краткость жизни вполне заслуженна. И что он сам довольно часто приводил в исполнение приговоры Судьбы.
Я должна уйти от них, ругала она себя. Они погибнут.
Все, что ей нужно было сделать, это пересечь долину и снова выбраться наружу. Олень-Семь не заявлял о каких-либо особых планах, кроме как захватить Какастлу. Даже если бы он решил выследить ее, он не смог бы этого сделать, пока не покорит этих людей.
Что будет нелегко, подумала она, еще раз украдкой взглянув на Джеймса и с трудом поднимаясь на ноги. Пауло с обеспокоенным видом придвинулся поближе к отцу, и она закрыла глаза, увидев выражение его лица.
— Нам лучше поторопиться, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Шум и пыль приведут сюда национальную сборную науатль “Сила Через Радость”.
Джеймс устало кивнул и поднялся на ноги, приложив дрожащую руку ко лбу. Затем он обнял Пауло за худенькие плечи и позволил сыну увести себя.
Олень-Семь дрожал от ярости, стоя на изношенном покрытии дороги. Овраги и подлесок, по бокам древней мостовой, были достаточно опасны.
Еще одно препятствие на дороге. И преступники исчезли, как дым. Он глубоко вздохнул и задержал дыхание, в то время как его темные глаза горели огнем.
— Найдите их! — взревел он, и его рука взметнулась, указывая на двух капитанов из пятнадцати. — БЕГОМ!
Мужчины развернулись и исчезли за деревьями, их отделения бросились за ними. Они исчезли ровным, пожирающим землю шагом, рассыпаясь веером, пока не затерялись среди деревьев и кустарника.
Олень-Семь смотрел им вслед, и от ярости у него на губах выступила пена. А в горло, медленно выползая на поверхность, как змея, выбирающаяся из преисподней, заползал страх. Он окинул взглядом рабов, которые трудились на дороге, перетаскивая камни и корзины с землей.
Вот. Этот был выше остальных и, несмотря на голод и многодневное перетаскивание пушки, все еще выглядел подтянутым. Олень-Семь жестом подозвал украшенных перьями жрецов, стоявших позади него.
— Мы пошлем гонца, — сказал он им. — Боюсь, мы обидели Тецкатлипоку, и я хотел бы снова завоевать его расположение.
Он наблюдал, как жрецы удаляются, чтобы собрать жертву, затем перевел взгляд на окружающие скалы. Удивляясь не факту сопротивления, а его странной слабости.
Джеймс пытался заговорить, чтобы рассказать об их последней тактике задержания — куче кустарника, которую они сложили посреди дороги и подожгли. Он представлял себе костер гораздо большим, но Паскуа и Пауло не смогли вытащить на дорогу огромные ветви, нужные для этого. Что касается его самого, то он едва мог поднять руку. Дьявол… Я едва могу говорить.