Последний бебрик
Шрифт:
— Бред, ужас, кошмар…
Гроза унеслась. Закатный свет плеснул в комнату. Набухли золотом буквы на корешках книг, зажглась сапфировым огнем скучная стеклянная ваза. Это были божественные краски любимого художника Мая, скромного флорентийского монаха фра Анджелико. Неисчислимость синих тонов, патина золота — по необъяснимой разумом ассоциации — убедили Мая в том, что Анаэль не врун, не квартирный вор и не сумасшедший. Будь Май весел душой, как еще недавно, лет пять назад, он понял бы это сразу. Теперь вместо веселости был яд, уродующий
Именно в искажениях реальности Май ощущал приближение старости. В такие мгновения жестокая жалость к себе мучила его, и он позорно спасался, ухватившись за хвост первой подвернувшейся мыслишки — натурально, о деньгах. Эта мысль не знала покоя ни днем, ни ночью! Вот и теперь Май с болезненной живостью внушал себе, что поступил верно, не подписав сразу договор, предложенный Анаэлем, — договор малопонятный и, главное, унизительный в финансовом отношении. Ничтожнейший из шерстюков зарабатывал больше, чем посулил Маю Анаэль — существо, безусловно, странное, непознаваемое, но, вероятно, до смешного несостоятельное в практической жизни.
— Я, как последний раб, буду над очерками горбатиться из месяца в месяц, чтобы мордой в грязь не упасть, не опозориться в соседстве с Плутархом — и за это за все получу шиш! Мизер! Видите ли, на квартирную плату хватит, а если больше захочу, то изволь — экономь, крохоборствуй… и ваяй кривые корзинки из ивы. Подлость! Подлость!..
Зоя склонилась над Маем, вслушиваясь в бормотанье. Он мигнул желтыми глазами и беспомощно объявил:
— Будь Плутарх жив, никто не посмел бы ему такой договор втюхивать!
Зоя бухнулась рядом, придавив руку Мая, и загадочно призналась:
— Слушай-ка, Исакич. Я тут у бабки одной, Горпиной звать, мудрость колдовскую узнала — как быстро разбогатеть.
— Как? — спросил Май; ему, впрочем, было неинтересно и хотелось одного — уснуть и проснуться в другом месте и в другую историческую эпоху.
— …Покласть в блюдце медные монеты, зерен пшеничных сверху, накрыть носовым платком — не засморканным, а новым — и поливать святой водой… — заунывно, тупо вещала Зоя; в ее жизни были две страстных привязанности — к черной магии и к покойной советской власти, и привязанности эти друг другу не противоречили.
— Из пшеницы деньги вырастут? — по-детски простодушно спросил Май, но не услышал ответа, внезапно свалившись в мягкую душную яму сна…
…И приснилось Маю, что прошел век, пятясь назад, за ним еще век и еще, пока не наступило безвременье. И в ужасной безысходной тоске Май очнулся от сна и… вздрогнул от страха: в сумерках светилось над ним лицо Анаэля! Дверь на лоджию была приоткрыта, во дворе хулигански шумела молодая мокрая листва, а из-за двери в коридорчик долетало непонятное бухтение. Анаэль неслышно прошелся по комнате, за ним, как шлейф, потянулась полоска голубого света. Май, оробев, придвинулся к стенке. Он был застигнут врасплох и потому нахально решился
— Не боитесь, господин Внемли-Господи, что свояченица сюда войдет?
— Не войдет, — небрежно сказал Анаэль, садясь на стул около кровати и пристраивая на коленях сумку. — Занята ваша Зоя — деньги выращивает. Слышите, наговор по бумажке читает?
Он махнул рукой, и голос Зои обрушился на Мая, как из внезапно включенного на полную громкость радио:
— …Дай и мне, Божьей рабе, деньгам зародиться, как этой пшенице-е!!!..
Анаэль усмехнулся, и голос скукожился до еле слышного.
— Надо же, как разбирает женщину! Настоящая страсть.
— М-м-м… — пробурчал Май, стараясь унять душевную панику.
— Ваша свояченица, как всякий дикий неофит, ревностно исполняет внешнюю сторону обряда, — пояснил Анаэль, расстегивая сумку. — После наговора она будет класть поклоны пятьдесят раз, потом плевать на свою тень семьдесят раз. У нас уйма времени, целый час.
— А вы… вас отпустили из милиции или вы… сбежали? — суетливо спросил Май, чувствуя себя сусликом, которого вот-вот вытащат за хвост из норы, хоть и гадкой, но привычной, обжитой.
— Сбежал, — хладнокровно проронил Анаэль. — Убил несчастного Слушайрыбу и к вам. Дело не ждет, Семен Исаакович.
Анаэль включил торшер. Май сильно зажмурился, а когда открыл глаза, увидел на столе, на рукописи Шерстюка, деньги — две бумажки по двадцать долларов и одну десятидолларовую.
— Извольте получить обещанное, — любезно сказал Анаэль и протянул Маю какие-то бумаги. — Теперь ваш черед, Семен Исаакович. Вот договор, который вы дали слово подписать.
Май замешкался, шныряя взглядом по комнате, и ляпнул наобум:
— А… где же… водка?
Анаэль вдруг сконфузился, приложил нежную руку к груди и покаялся:
— Виноват, Семен Исаакович. Торопился к вам, пожалел времени в магазин заскочить. Но ведь договор — приоритетная цель! А водку и потом купить можно.
«Ну, я тебя!» — мысленно возликовал Май, уселся по-турецки и произнес наступательно:
— А если я без водки страдаю? Если мне плохо и я ни о чем больше думать не в состоянии, что так характерно для алкоголика?!
— Тогда я лишу вас на некоторое время пагубной жажды, это нетрудно, — весело предложил Анаэль. — Уверяю, сутки пить не захотите.
— Позвольте, но как же моя свобода выбора? — находчиво парировал Май. — Я вовсе не желаю кодироваться, даже на сутки, даже на час! И в знак протеста не стану подписывать ни-че-го!
Анаэль пересел на кровать, сказал тихо, проникновенно:
— Бросьте трепаться, Семен Исаакович. В час нужды вы отказываетесь от верного куска хлеба — от честной работы. Вы, не написавший за всю жизнь ни слова лжи, не соблазнившийся доступным заработком бульварного писаки! Что с вами теперь?
— А как же дамский журнал «Чары»? — вскричал Май. — Там же мои гороскопы и прочая хиромантия!