Последний бебрик
Шрифт:
«В самом деле где?» — подхватил Май, фальшиво радуясь. Тема требовала развития, а значит, «подпитки» — для вдохновения. Май завернул в магазин на Малой Морской, рядом с издательством. Здесь ему стало нехорошо при виде бутылок: мир накренился и, утеряв четкость линий, начал крошиться. «Вот оно, доказательство ангельских чар!» — простонал Май. Он кое-как выбрался на улицу и, глянув случайно в витрину, попятился ошеломленно. На Мая смотрел, выкатив глаза, «суслик обтерханный» — существо, вызывающее гадливую скучную жалость. Май просеменил во внутренний дворик магазина, плюхнулся на пустой ящик, закурил «Приму».
«Дрянь, а дрянь, уйди!» — взмолился Май. Двойник шутовски испугался и напоследок изрек: «Это монаху твоему, фра Анджелико, прилично было в ангелов верить, а ты куда суешься? Ты-то ведь всегда знал, что их нету. He-ту! Есть одна загаженная атмосфера Земли и мерзость вселенского запустения. Объективная реальность, данная нам в ощущениях. Заметь, я не отрицаю, что Бог существует, но Он вряд ли всемогущ и уж совсем не всеблаг».
Май бросил окурок в невидимку и зашагал прочь. Через минуту он вошел в издательство и поднялся на третий этаж, размахивая полиэтиленовым пакетом. В нем была рукопись романа Шерстюка и пятьдесят долларов, те, что оставил Анаэль. К деньгам Тита Глодова Май не притронулся. Зоя пересчитала их и спрятала в старой стиральной машине. «Молодец баба! — восхитился Май-второй. — Никакими ангелами ее не проймешь! Она способна свихнуться только при виде денег». Так оно и случилось. Зоя впала в болезненный экстаз, признавшись Маю: «Вижу теперь, ты — настоящий еврей, который о семье думает. Еврей ты наш Евреич!» Пугающая улыбка приклеилась к ее лицу, а речь превратилась в сумбурный поток междометий, среди которых часто мелькала дикая фраза: «Свинью надо с приплодом покупать»…
Май зашел в туалет, умылся, причесался пятерней, разгладил усы, стараясь не смотреть на себя в зеркало, и направился в нужный кабинет.
Колидоров был не один — с полной дамой в кружевном платье. «Писательница», — решил Май и не ошибся.
— Семен? — привстал издатель, не ожидавший визита Мая, но тут же опомнился и солидно представил даму: — Знакомься, Семен Исаакович, это — наш одаренный автор, Авдотья Безбородко.
— Рад, — тускло откликнулся Май и зачем-то спросил, глядя в спину дамы: — Давно пишете?
Безбородко игнорировала вопрос, считая его, видимо, в высшей степени неприличным. Май нашел, что она похожа на руину торта «безе» и, покрутив кончик уса, поинтересовался:
— А кем вы приходитесь канцлеру Безбородко? Внучатой племянницей?
— Почему внучатой? — зло удивилась дама.
— Не знаю. Я недавно уже видел одну внучатую племянницу канцлера, правда, Бестужева-Рюмина, Алексея Петровича, — вымолвил Май, вспомнив прекрасную Ханну.
— Я не племянница, я — сама по себе, — вызывающе отрезала Безбородко и двинула лопатками; кружева на платье зашевелились.
Май поискал глазами, где бы сесть в кабинете, забитом техникой: компьютером, факсом, принтером, телевизором.
— Я, между прочим, работаю с автором, — раздраженно сказал Колидоров, поправив на носике-бородавке модные очки «глаза фараона».
— Извините, а кто вы по профессии? — продолжил допрос дамы Май, не обратив внимания на реплику издателя. — Ведь вы что-то делали до того, как очертя голову кинулись в литературу. То есть не в литературу, а в это, как его… ну, туда, где вы теперь пребываете.
Безбородко тяжело повернулась к Маю — руина торта «безе» затряслась.
— Я инженер по холодильным установкам, — ненавидяще сказала она.
— Прелесть какая! — вздохнул Май, качая ногой.
Разъяренный Колидоров поспешно встрял в разговор:
— Авдотья Львовна!
— Осиповна, — обжигающе поправила Безбородко.
— Ну, Осиповна! Не слушайте вы его — это же Май. Анфан террибль литературного мира. На самом деле он смирный, мухи не обидит! Мы его всю жизнь называем «ласковый Май».
Безбородко оскорбительно засмеялась, поправляя кружева на бюсте — руина «безе» вздрогнула.
— Это ваша книга? — кротко спросил Май, кладя руку на типографскую пачку.
— Первая часть трилогии, — прорычал Колидоров и украдкой показал Маю кулак. — «Последний день Помпеи».
— Как?! — воскликнул Май. — О чем же в таком случае две другие части трилогии, если уже в первой все умерли?
— Скудоумец! — взорвалась Безбородко. — Две другие части — суть оригинальные произведения. «Содом» и…
— «Гоморра», — догадался Май, ощутив жгучую жажду справедливости: захотелось, чтобы дама исчезла, занялась бы, наконец, холодильными установками.
Разговор прервался — Колидоров вытащил Мая из кабинета на лестничную площадку.
— Чего ты приперся?
— Я роман Шерстюка принес, — сказал Май. — И деньги, пятьдесят долларов. Доволен?
Колидоров удивился. Он даже снял очки «глаза фараона» и сразу стал беззащитен, понятен. В собственных его глазенках навечно поселилась томная тоска по простой идиллии: сидеть, сколько хочешь, где-нибудь в тени пальм на берегу Средиземного моря и устрицами лакомиться, а все вокруг чтобы само собой делалось — книги издавались, продавались и превращались в деньги, а деньги — в насущные для Колидорова предметы. Он был пленник двойственности; врожденная лень уныло боролась в нем с благоприобретенной тягой к деятельности.
— Семен, у тебя склероз? Деньги я от тебя еще вчера днем получил. Ты же мне курьершу прислал, родственницу свою, что ли. Я тогда договор обсуждал с автором, с Нечипорук.
— Она красивая была?
— Нечипорук-то? Как сказать. Вся в татуировках.
— Не эта, а другая, которая родственница!
— А я на нее смотрел?! — огрызнулся Колидоров. — Чего ты пристал ко мне? Отдавай Шерстюка и катись отсюда, художник слова!
Они расстались. Когда Май спустился на первый этаж, сверху долетело: