Последние грозы
Шрифт:
…На берегу произошло какое-то движение, зеваки подались в разные стороны. У пристани остановился автомобиль. Из него проворно выскочили два офицера. За ними показались генерал Гравицкий и другой, подтянутый моложавый генерал. Может быть, сам Слащов?.. Все четверо направились к трапу. Константин сразу же обрел равновесие: тут, кажется, намерены вести переговоры!..
Когда генералы и офицеры вошли в салон, Макошин поднялся. Никто никому руки не подал. Некоторое время стояли с плотно сжатыми ртами, надменные, не спуская друг с друга внимательных, настороженных глаз. Они должны были, прежде всего хотя бы внутренне, преодолеть резкую враждебность, подавить личное отношение. Сейчас
— Генерал-лейтенант Слащов Яков Александрович! — представил Гравицкий подтянутого.
Слащову могло быть и тридцать пять, и все сорок. Он значился одним из деятельных организаторов контрреволюции, командовал корпусом деникинской армии, в Крыму прославился своими жестокостями. Макошину казалось: появится этакий монументальный сопун с закрученными усами, с неподвижными глазами навыкате, с презрительно оттопыренными губами, спесивый, вздорный, но сразу понял: перед ним — желчный неврастеник, истерик. По щекам перекатывались желваки, в выпуклых опухших глазах заметно было некое блуждание. Такую породу людей Константин знал. Хотят казаться твердыми, независимыми, а все выливается в жестокость, в самодурство. В Северной Таврии Слащова крестьяне называли «дурной». Завышенное представление о своей особе. Случись неудача — недоумевает, не может смириться, опускает руки. Ни малейшего намека на чувство юмора.
По всей видимости, внешность Макошина тоже поразила Слащова:
— Вы так молоды… — произнес он удивленно. — Юрий Александрович говорил о вас. Прошу бумаги.
Макошин молча протянул заранее приготовленные документы, в которых говорилось о целях поездки в Турцию и о гарантиях перешедшим на сторону Красной Армии белогвардейцам.
— Можно, я оставлю кое-что у себя? На всякий случай, — попросил Слащов. — Там, где говорится об амнистии.
— Пожалуйста.
Мускулы лица Слащова дрогнули.
— Я тревожусь не за собственную судьбу, — сказал он с горькой улыбкой и как бы извиняясь. — Мое место на самой высокой перекладине. Глупо было бы претендовать на снисхождение Советской власти, которой я нанес столь огромный урон. Я был убежденным монархистом. Верил в добрую волю союзников. Мне больше не с кем воевать. Народ нас выбросил, союзники предали. Я беспокоюсь за будущность молодых людей, офицеров, солдат, казаков моего корпуса. Получилось так, будто я их всех обманул, вверг в несчастье. Если им будет дарована милость, я могу сам решить свою участь…
Глаза его потухли, он наклонил голову.
— Для беспокойств нет оснований. Советское правительство гарантирует неприкосновенность, амнистию. Желающие будут приняты на службу в Красную Армию.
— Мы должны погрузить на пароход и оружие? — неожиданно резко и настойчиво спросил Слащов.
Макошин принял решение за какие-то секунды: корпус вооружен, конечно, до зубов. Наверное, есть и пушки, и пулеметы. Не оставлять же все Врангелю, греческому королю, наконец? Взять с собой, погрузить в трюм?.. И привезешь ты, Макошин, к крымским берегам четырехтысячный врангелевский десант, вооруженный с ног до головы! То, что не удается Врангелю, сделаешь ты. Передать бы все добро Мустафе Кемалю… Но такая акция выходит далеко за рамки задания, да и прорваться к Мустафе вряд ли удастся, если за «Решид-пашой» увяжется английский или французский хвост… Кроме того, Макошин никогда не гнался за двумя зайцами сразу. Нужно предельно сосредоточивать волю на одном деле. В таких побеждает воля.
— Вы можете оставить себе личное оружие, — ответил Макошин, — и огнестрельное, и холодное. Офицеры сохраняют именное и холодное оружие. На верхней палубе следует закрепить и зачехлить две пушки с боезапасом — для самообороны судна. Два пулемета.
Он ждал возражений. Но Слащов передал приказ начальнику штаба полковнику Дубяго: прежде всего, демонтировать, взорвать радиостанции, чтоб ни один сигнал не долетел до Константинополя, до англичан, до штаба Врангеля. Оружие потопить! За утайку оружия — расстрел! Оружие — значит, непредсказуемые инциденты. Инцидентов не должно быть, поскольку речь идет о судьбе тысяч людей, рвущихся домой.
Веденеев и Зайцев должны были наблюдать, как выполняется приказ. Досмотр за погрузкой Макошин взял на себя. Ему нравилась решительность Слащова. Генерал сжигал за собой все мосты. В один миг остаться без пушек, без винтовок… Отказаться от власти над людьми. По всей видимости, он оценил деликатность Макошина, оставившего офицерам именное и холодное оружие.
— Мы приступаем немедленно! — заторопился он и холодновато улыбнулся.
…Веденеев и Зайцев видели, как группы казаков и солдат с лихорадочным воодушевлением сбрасывали с высокого ржавого утеса орудия. В воду летели пулеметы, винтовки, ящики с патронами и снарядами. Глубины тут были большие, и вряд ли кто из местных жителей-греков из рыбачьего поселка рискнет нырять на мины и снаряды.
Началась погрузка. Громыхали по палубе сапоги и гамаши. Казаки тащили ящики со снарядами, закатили пушки, укрыли брезентом. Все деловито, без суеты. Погрузить армейский корпус, насчитывающий чуть ли не четыре тысячи человек, дело не простое.
Слащову выделили каюту, и он заперся в ней. Приказания отданы. Остальное сделают офицеры. Остаться на Лемносе никто не пожелал. Макошин стоял на капитанском мостике и наблюдал, как идет погрузка. Люди были крайне возбуждены, трудились изо всех сил. Счастливые, улыбающиеся лица. Сейчас бы обратиться к ним с речью… Рано, рано… Еще неизвестно, чем все обернется. Может оказаться лазутчик, давно сюда подосланный следить за Слащовым; лазутчик во время короткой стоянки в Константинополе незаметно прошмыгнет на берег, поставит обо всем в известность первого же английского офицера или самого Врангеля… Вот когда «Решид-паша» выйдет в Черное море… Но до этого еще далеко. Ох как далеко… Что их ждет в Дарданеллах, в Константинополе, при выходе из Босфора в Черное море?..
Чему радуются офицеры?.. Возвращению на родину или близорукости Макошина? Опять же загвоздка с генералом Гравицким: решил остаться в Константинополе, якобы для того, чтоб распространить свое «Обращение» среди войск. Ну а что на самом деле кроется за всем этим?.. А возможно, и ничего не кроется. Пока действия Гравицкого не расходились со словами. Можно только представить, что творилось в кабинете Слащова, когда к нему вошел Гравицкий и заговорил о репатриации…
Весенний день разгорался все ярче. Колыхалась морская лазурь. С криками носились чайки, садились на воду, что было хорошим признаком. Лемнос поднимался сиреневой громадой к безоблачному небу, словно памятник страданиям людей, покинувших его. Гравицкий нацепил дымчатые очки, защищающие глаза от яркого солнца.
Легкий бриз, никакого движения и древняя синева вокруг…
Возле берега из воды поднималась корма затопленного еще во время мировой войны броненосца. Значит, и здесь были дела.
«Решид-паша», войдя в Дарданеллы, вновь продвигался вдоль Галлиполийского полуострова, голой равнины, кое-где покрытой маками; на пристани Галлиполи стояли солдаты в серых шинелях, махали пароходу руками, даже не подозревая, куда направляются их товарищи, разместившиеся на всех палубах.
Макошин подумал о тех двоих чекистах, которые остались в Константинополе. Удалось ли им пробраться в лагеря Галлиполи, где размещается 1-й армейский корпус? А если удалось, то, возможно, на берегу стоят среди солдатни и они, машут руками. Заберем в следующий раз!.. Заберем, заберем… Теперь заберем.