После неё

Рор Найки

— Ты справишься, она тебя слушает.

Я вошёл в дом, и миссис Льюис указала мне на комнату Пенелопы наверху. Я любил этот дом, потому что он был именно таким, каким я хотел, чтобы был мой; всегда полно людей, пахнет сладостями, и стены увешаны семейными фотографиями. Как только вошёл в коридор, я услышал звук постоянного удара чего-то по стене.

— Пенелопа?

— Бакер, это ты? — услышал знакомый голос из последней комнаты. Подойдя к двери, я обнаружил Пенелопу лежащей на кровати и уставился

на неё. На ней были шорты, очень короткие, и её длинные ноги были обнажены. Я в миллионный раз представил, как ласкаю их.

— Твой… твой отец послал меня…

— Я ненавижу его! Он заставил меня засунуть эту штуку в рот, и теперь у меня постоянно болит голова! — Она снова ударила мячом о стену. — Лекарство, которое мне дают, не помогает, оно просто вызывает у меня сонливость. — Ещё один мяч в стену. — А если я пойду в школу с этим металлоломом во рту, все будут стебаться, — прокричала она в сторону коридора.

— Немедленно прекрати ругаться, иначе ты не выйдешь из этой комнаты по-настоящему! — услышали мы крик её матери.

— Неужели ты не понимаешь, что это именно то, чего я хочу? Я даже заниматься не могу, — ответила она, крича ещё громче.

Пенелопа остановила мяч и посмотрела на меня.

— Почему ты так смотришь на меня?

— О, ничего, я просто наблюдал... рассматривал твою комнату.

Это был первый раз, когда я поднялся сюда, обычно мы занимались в гостиной.

На самом деле, спальня полностью отражала Пенелопу: там висели плакаты Ravens и даже футболка Флакко, вставленная в рамку, словно реликвия. Там стояли её трофеи по лакроссу, а шторы и покрывало на кровати были того же фиолетового цвета, что и вороны Балтимора.

— Как долго... как долго ты должна их носить? — спросил я, имея в виду брекеты.

— Стоматолог сказал, — от девяти до двенадцати месяцев, но я не хочу, у меня везде болит!

— Мне очень жаль.

— Ты не можешь понять, Бакер: здесь всегда больно! — Она указала на свой висок. — Я даже не смогла сделать домашнее задание. Так что, мало того, что я буду в дерьме, так ещё и получу плохую оценку.

— Какое домашнее задание ты не сделала?

— Английский.

— На самом деле там не так уж много. Дай мне свой учебник, я разберусь.

— Правда?

— Конечно.

— Ты сделаешь за меня?

Я кивнул. Пенелопа взяла свой рюкзак. С книгой в руках она села на кровать и жестом пригласила меня сесть рядом; я открыл учебник английского и поискал страницу с домашним заданием.

Возможно, это действительно был подходящий момент.

— Пенелопа, я хотел... в общем, я хотел спросить, что ты думаешь о выпускном бале.

Она резко обернулась.

— Что это отстой! Гаррик хочет пригласить Эмили Ратзон и требует, чтобы мой папа потратил деньги на лимузин. Дома они только и делают, что ругаются,

а я ненавижу этот бал!

Ведро ледяной воды обрушилось на все мои тлеющие надежды пригласить Пенелопу и, может быть... может быть, поцеловать или признаться, что она мне действительно нравится.

— Почему ты спрашиваешь, Бакер? Ты же не хочешь участвовать...

— Нет, нет, я чувствую то же самое, это действительно глупый вечер и... и остальные постоянно болтают о нём, я больше не могу этого выносить.

— К счастью. Я думала, ты как Гаррик, который хочет нарядиться продавцом пылесосов.

— Нет, я не думаю, как твой брат, к тому же я предпочитаю толстовки.

Она взяла учебник, закрыла его, схватила меня за руку и заставила встать. Затем Пенелопа достала из шкафа то, что выглядело как фиолетовая толстовка с красными рукавами.

— Раз уж ты любишь толстовки, мне нужна модель. Примерь, но осторожнее с булавками.

Она схватила кусок мыла.

— Что… что ты делаешь?

— Я испачкала свою любимую жилетку Ravens, но не хочу её выбрасывать или клеить заплатку. Сделаю её супероригинальной. Я отрезала рукава от старых толстовок моего брата и собираюсь всё сшить.

Я стоял неподвижно, пока Пенелопа трогала мои руки, плечи и спину. Я действительно хотел провести остаток жизни вот так, чтобы она витала вокруг меня и использовала в качестве манекена.

— Бо, можно задать тебе вопрос? — Я кивнул. — Болтают, что в клубах твоего отца официантки обслуживают столы голыми, это правда?

— А, не знаю, я никогда туда не ходил. Но знаю, что там есть стриптизерши.

— Стриптизерши?

— Это танцовщицы, которые раздеваются.

— Правда?

— Да, правда.

— И они красивые?

— Ну, наверное, да, то есть... то есть да, конечно.

— У кого-нибудь из них есть брекеты?

— Понятия не имею.

— Как думаешь, если бы у кого-то из них были брекеты, они могли бы работать на твоего отца?

— Почему ты задаёшь мне этот вопрос?

— Я некрасивая с брекетами?

— Нет… ты совсем не некрасивая с брекетами.

— Ты бы когда-нибудь поцеловал девушку со всеми этими железками во рту?

«Я бы поцеловал тебя, всегда, даже если бы ты была сделана из металлолома».

— Я… я... да, я думаю... я...

— Да или нет?

— Да.

— Тогда сделай это.

— Как… что ты говоришь?

— Поцелуй меня!

— Пенелопа, я не знаю, если…

— Тогда ты лжец!

— Я не лжец!

Она закрыла глаза и приблизила своё лицо к моему.

Что, чёрт возьми, происходит? Внезапно передо мной оказался пункт назначения, о котором я мечтал несколько месяцев. Примерно так же, как при игре в футбол: мне удалось увернуться от защиты, и мяч оказался у меня в руках.