После нас - хоть потом
Шрифт:
– Это все боярин… - Плаксиво кривя чумазое лицо, Докука с трудом приподнялся на локте.
– Князь ему, вишь, не позволил меня высечь, так он волхвов подговорил! Племянницы простить не может… Или про боярыню дознался?..
Кудыка хмуро слушал и, как всегда, помалкивал. Уж ему-то было доподлинно известно, кого из них двоих ищут волхвы и за что… Часы… Часы - это ведь не шутка… За часы могут взять и - как того пьянчужку - в бадью да под землю.
Вновь вспомнился глухой отзвук удара о дно преисподней, и Кудыка чуть
Перевалиться на другой бок и пережечь хотя бы один узел? Да нет, не выйдет… Во-первых, тесно - не перевернешься, а во-вторых, лохмотья-то вспыхнут быстрее, чем ремни… Да и руки опалишь… Чем тогда прикажешь стружку снимать?..
– Слышь, Докука… - просипел древорез, очумело привскинувшись над костерком.
– Я говорю, бежать надо, слышь?..
Тот уставил на товарища синие со слезой глаза. На чумазых щеках приплясывали красноватые отсветы.
– Знать, премудрый петух тебя высидел!
– злобно выговорил Докука.
– Домой, что ли, бежать? Так волхвы и дома сыщут… И боярин не защитит!.. Еще и шишимору тебе припомнит! А уж мне-то…
Оба разом изнемогли и примолкли. С одной стороны припекало, с другой примораживало. А тут еще и свербеж, как на грех, напал… Хотя оно и понятно: в лохмотьях обитала в изобилии мелкая кусачая тварь, расправиться с которой было просто нечем. Чесалось все, причем со смыслом чесалось, неспроста. Голова - к головомойке, бровь - к поклонам, левый глаз - к слезам, правый почему-то к смеху, кончик носа - к вестям (недобрым, надо полагать), губы - к поцелуям… Глумливая мысль о предстоящих поцелуях приводила Кудыку в бешенство. Гримасничал, стриг зубами то верхнюю губу, то нижнюю. Все равно чесались…
– Слышь, Докука!.. А что если прямо к Столпосвяту, а? К князюшке, то есть… Так и так, оборони, мол… Кровь за тебя проливали…
Чумазый красавец с надеждой вскинул голову. Мерзкая шапчонка давно свалилась с его растрепанных слипшихся кудрей и теперь тлела потихоньку рядом с костерком.
– Верно!
– выдохнул наконец Докука.
– Не выдаст князюшка!.. Вспомнит, чай, как речи за него поднимали… на боярском дворе…
Осекся, дернулся и принялся извиваться в тщетных попытках порвать сыромятные ремешки.
Приоткинулась висящая на веревочках чем-чем только не заплатанная дверь, потянуло по жилочкам холодом, и в землянку заглянула молоденькая белозубая погорелица.
– Ишь ты!
– восхитилась она, глядя на ерзающего у костра древореза.
– Прямо как ужака на вилах…
– Развяжи, красавица!
– взмолился Кудыка, узнав в вошедшей ту самую паршивку, что одну берендейку выклянчила, а вторую украла.
Осторожно переступая через всхрапывающих и бормочущих во сне, погорелица пробралась к узникам, присела на корточки и с любопытством уставилась на Кудыку. Верно говорят: бесстыжие глаза и дым неймет.
– А замуж возьмешь?
По ту сторону тлеющего тряпья,
– Возьму!
– истово ответил он, не раздумывая.
– Иссуши меня солнышко до макова зернышка, возьму!..
Погорелица пренебрежительно оглядела гуляку.
– Не клянись, носом кровь пойдет, - насмешливо предупредила она.
– Не тебя спрашивают! Суженый выискался!..
От таких слов опешили оба: и женский баловень Докука, и Кудыка, всегда полагавший себя мужичком неказистым. А погорелица продолжала все так же насмешливо:
– А то мы тут про Докуку слыхом не слыхивали! Изба у самого набок завалилась, зато пуговки с искорками… Кого третьего дня за боярышню секли? Не Докуку ли?..
– Меня?
– возмутился тот, вновь обретя дар речи.
– Вот народ пошел, хуже прошлогоднего! Клеплет, как на мертвого!.. Да не выросла еще та розга, которой меня высекут!..
– Выросла-выросла, и не одна!..
– успокоила погорелица, снова уставив смеющиеся окаянные глаза на заробевшего внезапно Кудыку.
– Что скажешь, берендей? Или ты женатый уже?..
Тот помигал, собираясь с мыслями.
– Ну, коли ты того… - осторожно выпершил он, - так и я того… этого…
– Поклянись!
– внезапно потребовала погорелица, перестав скалиться.
В Кудыкином брюхе что-то оборвалось болезненно. Неужто не шутит? Губы-то, стало быть, и впрямь не зря чесались… Вгляделся с тоской в чумазую веселую рожицу шальной девки, прикидывая, на что она станет похожа, ежели смыть всю эту сажу. Потрогал языком обломок выбитого кочергой зуба… Неужто все сызнова?.. Вздохнул, решаясь.
– Ярило свидетель, - побожился он хмуро.
– Развяжешь - возьму в жены…
Погорелица хихикнула, и Кудыка тут же вспомнил, что беженцы из Черной Сумеречи величают Ярилом вовсе не солнышко наше добросиянное, но все связанное с плодородием, включая мужской уд [49]. Неладно, неладно побожился… Однако новой клятвы погорелица, как ни странно, не потребовала.
– Смотри, берендей, - лишь предупредила она с угрозой.
– Обманешь - след гвоздем приколочу, в щепку высохнешь!..
– Ворожея, что ли?
– уныло спросил Кудыка.
– А ты думал?
– Погорелица надменно вздернула чумазый нос.
– Такую порчу наведу, что мало не покажется… Мне-то ведь тоже назад дороги не будет, ежели развяжу.
– Ты развязывай давай!
– не выдержав, вмешался нетерпеливый Докука.
– Не ровен час проснется кто-нибудь!..
– Боярышням своим будешь указывать!
– огрызнулась она.
– Сначала его наружу выведу, а потом уж тебя…
Приподнявшись на локте, синеглазый красавец древорез следил с тревогой, как погорелица, склонясь над притихшим Кудыкой, торопливо и сноровисто распускает ремни на запястьях.