После нас - хоть потом
Шрифт:
Прослышав, что княжий боярин Блуд Чадович решил поставить на том печально славном взгорке свой высокий терем, одни предрекали боярину всяческие беды и напасти (место, мол, недоброе), другие же, напротив, одобряли выбор. Дескать, Мизгирь сам себя в жертву солнышку принес - стало быть, лучше места для хором и сыскать нельзя… Первые оказались правее: напасти ждать не заставили. Сначала шишимора в тереме завелась, потом племянница боярская Шалава Непутятична вконец от рук отбилась… Вообще-то, конечно, звали племянницу несколько иначе, но народ ведь у нас известно
В зимнем охабне [43] травяного цвета стоял боярин посередь двора, рядом с полуразобранной маковкой, что грянулась оземь с терема во время недавнего трясения земли, и грозно смотрел на приведенного пред ясны очи Кудыку. Ворот - козырем, шапка горлатная надвинута на самые бровушки.
– Что, лоботес?
– зловеще спросил боярин.
– Родимец тя расколи! Сперва шишимору мне подсадил, а теперь и вовсе в разбой ударился?..
– Батюшка, не погуби!
– Древорез пал на колени, сунулся рылом в левый сапог.
– По недомыслию! По скудоумию часы изладил!..
– Ненароком в лес пошел, невзначай топорище вырубил?..
– Блуд Чадович усмехнулся было и тут же вновь посуровел.
– Ты мне тут про часы не толкуй! До часов твоих мне дела нет, с часами с твоими пусть вон волхвы разбираются… Ты лучше скажи, головогрыз, как тебя угораздило обоз разбить!
– Так ить… - растерялся Кудыка, - сволочане же… Князь-то наш Столпосвят на рынке давеча… Все, говорит, беды от них…
– Ты на князюшку-то нашего не кивай!
– загремел боярин.
– Голова твоя не с того конца затесанная! Вот разбил ты обоз, а о том подумал ли, что с него в теплынскую казну пошлина причиталась? По берендейке с оглобли! Шутка?.. На ком теперь недоимку править? А?
Кудыка уже догадался с тоской, на ком будет выправлена недоимка, но смолчал. Лучше бы уж кнутом ободрали - встряхнулся да пошел, а вот ежели двор разорят - не скоро подымешься…
Однако грозные слова, ожидаемые Кудыкой, так и не сорвались с боярских румяных уст. Обернулся Блуд Чадович и нахмурился озадаченно. Со стороны высокого резного крыльца, бренча байданой, бежал к ним со всех ног курносый храбр Нахалко. Кинув боярину поясной поклон, подался к милостиво склоненному уху и торопливо зашептал. Глаза у самого - так и выскакивали.
– Шорох, говоришь?
– тихо, но внятно переспросил боярин и прищурился недобро.
– А ну-ка вы все! За мной, в терем!..
Выпростал руки из прорезей охабня и решительно зашагал к высокому крыльцу. Травяного цвета рукава болтались за широкой спиной. Храбры и холопья, случившиеся во дворе, побросали дела и поспешили следом.
Кудыка, привскочив с колен, моргал и ошалело крутил головой. Ему-то - идти али нет? Сказано было: «Вы все…» Ну, все - так все! Древорез отряхнул мокрые коленки и припустился вдогонку.
Толпой человек в семь достигли они узорчато оперенной лесенки, ведущей из горницы на искусно измуравленный чердак, собственно, и называвшийся теремом. Наступив на первую доску, боярин обернулся, насупился и приложил перст к поджатым строго устам. Дальше
Очутившись перед узкой расписанной полевыми цветами дверью, боярин приложил к створке мясистое ухо. Прислушался и что-то, видать, услышал, ибо побагровел и с маху треснул в дверь кулаком.
– Отопри!..
За дверью приключилась короткая суматоха. Вроде заметались, что-то задевая, что-то опрокидывая…
– Отопри, чтоб тебя… повело да покоробило!..
Ойкнули тоненько, прильнули к двери с той стороны.
– Не обедать ли пора, дядюшка?..
– спросил в пробой дрожащий девичий голос.
– Отопри, дверь с косяками выну!..
Шаркнули, стукнули засовы - числом не менее трех. Шумно сопя, Блуд Чадович размахнул дверью, вошел. За ним - все прочие. Еле успев отскочить, большеглазая бледная Шалава Непутятична стояла, обмерев, в одной тоненькой рубашечке без пояса и в таких же тоненьких чулочках. Кожица - белая, нежная, чуть не прозрачная. Приглядишься - увидишь, как мозжечок из косточки в косточку переливается.
– Где?
– страшно спросил боярин и рванул за кольцо крышку сундука. Полетели по светелке один за другим всякие летники и сарафаны.
– А вы что уставились?
– обернувшись, прикрикнул боярин на слуг и храбров.
– Под кроватью смотрите, под лавками!.. Не в окошко же он выпорхнул! Значит, должон быть!..
Кинулись - кто под лавку, кто под кровать, вмиг все перетряхнули. Нигде никого. Шалава Непутятична тем временем накинула на плечики выброшенную из сундука епанчу [44] и с любопытством принялась разглядывать каждого по очереди.
– Потерял что-нибудь, дядюшка?
– сочувственно осведомилась она.
Блуд Чадович взбычился, уставил на племянницу налитые кровью глаза, но, не выдержав невинного взгляда Шалавы Непутятичны, зарычал и отвернулся. Увидел заробевшего Кудыку, рявкнул:
– А ты тут что стоишь, как надолба приворотная?.. Поди в окошко глянь!..
Древорез вжал голову в плечи и, трусцой подбежав к косящатому оконцу, раскрыл забранные цветными стеклышками створки. В светлицу вкатился клуб морозного воздуха, охнула легко одетая Шалава Непутятична. Кудыка выглянул. Красив был и ужасен вид из оконца боярского терема. Именно отсюда, вон с того выступа внизу, бросался когда-то в озеро молодой купец Мизгирь. Кудыка невольно забоялся и отвел взгляд от ниспадающей к остекленелой воде крутизны.
Посмотрел вправо, влево - и дух перехватило. На резной уступчатой полке окна, комкая у груди верхнюю одежонку, стоял над бездной в одних портках синеглазый красавец Докука. А полочка-то - шириной в ладошку…
Кудыка выдохнул, еще раз поглядел вниз и решительно прикрыл окно.
– Не-ет… - протянул он как можно более небрежно.
– Никого там нету…
– Как нету?
– истошно закричала Шалава Непутятична и, оттолкнув древореза, кинулась, дура, к оконцу.