После бури
Шрифт:
– Ты про сегодняшнюю драку в ледовом дворце знаешь?
Зазубами осторожно кивнул. Фрак улыбнулся так, что заплясали подбородки:
– Я потому и решил подвезти тебя – так-то оно безопаснее будет, и наш самородок доберется до дому в целости и сохранности!
Зазубами подумал, что безопаснее было бы ехать на автобусе, чем на машине с наклейкой «Бьорнстад-Хоккей» на заднем стекле.
– А не говорили в раздевалке, что клубы хотят объединить? – поинтересовался Фрак.
Зазубами коротко кивнул, не видя причины лгать. Пальцы Фрака крепче сжали руль, и он заговорил медленнее. По крайней мере, в темпе, медленном для него.
– Может, игроку это трудно понять, но, возможно, вместе мы стали бы сильнее. Понимаешь?
Зазубами кивнул, хотя на самом деле ничего не понял. Он просто хотел играть в хоккей.
– И они опять будут бояться нас, понимаешь? Большие клубы в больших городах! В мое время, когда я сам играл, нам это жутко нравилось – что они нас ненавидят. Они говорили, что мы деревня, которая не умеет играть, и мы это проглотили. И стали играть грязнее и жестче, чем они могли себе представить, мы использовали каждый финт, какой только могли придумать, и когда они ехали в своем автобусе по этой дороге между деревьями… прямо в темноту… им было по-настоящему страшно. Они чувствовали себя так, как будто они одни на свете. Поэтому мы выигрывали. И знаешь что? То время еще вернется! Только подумай, чего можно достичь, если объединить наших лучших игроков с лучшими игроками «Хеда» и если коммуна вложится по полной! Мы снова станем великим клубом!
Зазубами кивнул, но на самом деле ему было страшно, потому что он не знал, впишется ли в такую команду. Однажды он уже чуть не лишился хоккея и знал, насколько тонка эта грань. Он всегда запаздывал в развитии, последним на своей улице выучился кататься на велосипеде, последним в классе научился читать. Казалось, он последним из всех хедских детей встал на коньки, поэтому его и поставили на ворота. Два года назад он играл так плохо, что даже в «Хеде» делать ему было нечего, и когда Цаккель вдруг дала ему шанс играть здесь, в «Бьорнстаде», он подумал, что она над ним смеется. И главное, он решил, что все возненавидят его, потому что он пришел на место Видара. Первые матчи он так нервничал, что пропускал шайбы, которые едва до ворот-то долетали. В какой-то момент Цаккель махнула ему рукой, и он решил, что она хочет заменить его, но, когда он подъехал к борту, она удивленно фыркнула: «Заменить тебя? За то, что ты так плохо играешь? Ну уж нет, стой, и пусть тебе будет стыдно!» Возможно, так Цаккель и создавала своих самых крутых игроков, оглядываясь назад, думал Зазубами, она понимала, что в большинстве клубов стыд испытывают слишком редко.
На следующий день Амат единственный пришел в ледовый дворец раньше Зазубами, а ушел позже. Скоро они тренировались одинаково много и одинаково одержимо. Зазубами не смел предложить Амату тренироваться вместе, но Амат сам спросил его. Каждое утро и каждый вечер он тысячу раз с разных углов пробивал по воротам, и даже если бы Зазубами захотел, то не смог бы стать плохим вратарем. Скоро болельщики начали выкрикивать его имя с трибун – сперва те, что постарше, с сидячих мест, потом те, что помоложе, со стоячих, с трибуны брата Видара. Цаккель предложила ему играть под номером Видара, но Зазубами отказался, и Группировка полюбила его за это так же сильно, как за то, что он не пропускал ни одного гола. Когда в прошлом году ему исполнилось восемнадцать, они подарили ему раскрашенную вручную маску медведя с инициалами Видара на изнаночной стороне. Зазубами никогда в жизни не получал подарков от мужчин. После этого он не смог бы пропустить ни одной шайбы перед их трибуной, даже под дулом пистолета.
– Ну, скажи? – не унимался Фрак, и Зазубами понятия не имел, как ему на это реагировать, поэтому наугад кивнул и, похоже, не ошибся.
– Вот именно! – поставил точку Фрак.
Они въехали в лес, и он заговорил о том, что в нем кому принадлежит. Хотя почти все, конечно, принадлежит государству, добавил он.
– Даже лес, в котором мы живем, не наш! Так кто же позаботится о нас, если не мы сами? А? В нескольких километрах отсюда политики хотят поставить ветрогенераторы! Двести метров в высоту! Знаешь, сколько шума от этих громадин? И хоть бы одна крона от проданного электричества здесь осталась. Да мы, черт возьми, даже электричество это не получим! Правительство обожает зеленую энергию, но знаешь, где они меньше всего хотят строить ветрогенераторы? Там, где живут сами! Поэтому нам нужно развивать здесь собственную инфраструктуру, мы должны расти, создавать рабочие
Зазубами не знал, но это было неважно. Фрак завелся и теперь мог работать автономно.
– Знаешь, какой самый лживый миф о волках? Что волк якобы берет ровно столько, сколько ему нужно. Тот, кто так говорит, просто никогда не видел волка на пастбище. Он берет не столько, сколько ему нужно, он убивает всех, кого может убить, и не остановится, пока кто-нибудь его не прогонит. Правительству этого не понять, потому что оно не в курсе, что для нас самое страшное не волк, а правительство! Занести хищников в Красную книгу? И кто же тогда будет за это расплачиваться? Уж точно не столичные города. Построить ветрогенераторы? Да? И где же их ставить? Что я имею в виду, когда говорю о слиянии наших клубов, это то, что вместе у нас есть шанс! Да, волки повсюду, но мы – край быков и медведей!
Зазубами смотрел в окно. Когда он был маленький и ездил по этой дороге на автобусе, он пытался считать деревья. В этом было что-то обнадеживающее – их было так много, что и не счесть. Даже чисел столько не найдется. Если бы он не привык держать язык за зубами, он бы рассказал Фраку, чему научился, пока жил в Хеде и играл в хоккей в Бьорнстаде: что для хедских волк – это Фрак. Что для Хеда столичный город теперь Бьорнстад.
Фрак говорил и говорил, но теперь он все больше повторялся, и Зазубами так и не понял, почему тот решил его подвезти. Он не знал, что вообще-то дело не в нем, что Фраку просто нужен был повод, чтобы поехать в Хед.
Деревья редели, лес в конце дороги раскрылся, и автомобиль Фрака вкатился в Хед. Последний отрезок Фрак молчал. Целых несколько минут. Наверное, это был его личный рекорд. Улицы были темны и пустынны, и Зазубами испытал облегчение – он надеялся, что те, кому не следует, не увидят наклейку на заднем стекле Фрака. Фрак притормозил возле дома его матери, не спеша повернулся и повторил свое предложение: устроить им в Бьорнстаде хорошую большую квартиру.
– Спасибо, – сказал Зазубами, и это было его первое слово за всю поездку.
Фрак широко улыбнулся:
– Ну все, иди спать! Завтра тренировка!
Зазубами кивнул, взял сумку и вышел. Он видел, что кто-то из соседей уже выглядывает на улицу из-за занавесок. И очень надеялся, что Фрак поспешит уехать.
Но Фрак не спешил, он сделал огромный круг, заезжая в разные места по самым разным мелким делам, остановился у киоска и купил газету, заглянул в пиццерию, чтобы воспользоваться их туалетом. А еще заехал домой к одному знакомому предпринимателю и выпил с ним чашку кофе. Они были старые друзья и вместе провернули много сделок, например, с помощью своего доброго друга предприниматель только что совершенно нечаянно крайне выгодно арендовал офисное помещение в Бьорнстаде. Теперь Фраку понадобилась ответная услуга. Он припарковал машину в глубине темного тупика чуть в стороне от дома предпринимателя, какое-то время они пили кофе на кухне, потом, удостоверившись, что в квартале темно и безлюдно, вместе выбрались через черный ход и нашли большой камень. Предприниматель встал на стреме, Фрак кинул. Через некоторое время Фрак позвонил в полицию и рассказал, что ему разбили стекло в машине. Для выезда на место происшествия у полицейских не было, конечно, ни времени, ни ресурсов, но заявление они приняли. Прошел час, прежде чем об этом прознала местная газета и связалась с Фраком, – как минимум на сорок пять минут больше, чем тот рассчитывал.
45
Осиные гнезда
Ночь накануне похорон Рамоны стала первой по-настоящему холодной ночью за всю осень. Не такой, когда температура впервые опустилась ниже нуля, и не такой, когда выпал первый снег, а такой, какую толком невозможно описать словами, сколько бы лет ты это ни переживал: это была первая ночь, когда чувствуешь, что привык к холоду, когда холод перестает казаться чем-то необычным и чрезвычайным. Лето давно умерло, но сегодня стерлась и память о нем, ускользнул последний свет, и на город надели черный мешок. Завтра пальцы уже не вспомнят, как жили без варежек, уши перестанут слышать чириканье птиц, а ноги забудут о лужах, которые не хрустели бы под подошвами теплых ботинок.