Посланники
Шрифт:
Ефрейтор Фима посмотрел на небо.
Николай посмотрел на небо.
Кажется, кто-то ещё посмотрел на небо.
– Сплетни это, - проговорил фельдшер, - не верьте!
– Ладно!
– обещали воины.
Преодолев робость, я попросил:
– Нам бы таблетки для погружения в забытье…
Фельдшер бросил на меня укоризненный взгляд и сказал:
– Сейчас не время…
– Так точно, - согласился я, - сейчас не время. Нам бы на потом. После всего этого…
– Лекарства "на потом" не поступили. И вообще –
– А что надо?
– Жить!
Я вдохнул в себя воздух –
горячий,
влажный,
гнетущий,
зловонный.
Отдав батальонному фельдшеру честь, я подумал: "До чего же жить просто…"
***
Ночью прилетали бомбардировщики, и небо под огненными вспышками стало дробиться. Внизу дребезжало, лязгало, гремело. Изрядно пошумев, самолёты оставили за собой пространство, покрытое зеленовато-серым дымом, зеленовато-серым бредом, зеленовато-серым наказанием и отправились на свои базы для дозаправки.
Возвратилась тишина –
податливая,
смиренная,
уютная.
Искушало желание потрогать тишину, досаждала мысль: "Почему Бог, обычно во всём и повсюду присутствующий, теперь себя не обнаруживает".
Отец говорил: "Невмешательство – это тоже вмешательство…"
Моя жизнь…
"Чем она станет утром?"
"Во что превратится?"
Я поглядывал на небо. "Отзовись, Господи!"
Тишина –
глухая,
хрупкая.
"Прекратится или во что-то превратится" - вот в чём вопрос?
Тишина –
безразличная,
вялая.
"Господи, - спрашивал я, - ты меня слышишь?"
Ни звука. "Насинг!"
Устало мерцали напуганные звёзды.
Загадкой замерла Газа.
– Сержант, - заговорил Гилад, - там гибнут дети, да?
– Бывает, что и дети…Война…- я посмотрел на полевую рацию – в любую минуту мог поступить приказ: "Со Злом пора покончить …"
Мы ждали.
Клонило ко сну.
"Хорошо живётся кошкам, - думал я.
– Говорят, на сон у них уходит большая часть жизни"
Встряхнув головой, отжавшись двадцать раз на руках, глотнув воду из фляги, выдохнув из себя "Dum spiro spero"*, я мысленно переносился в Древнюю Грецию, где царь Эдип, вызвав к себе во дворец Креонта, выпрашивал совет: "Как истребить? И в чём зараза эта?" "Изгнанием,– отвечал Креонт, - иль кровью кровь смывая"**
Спать хотелось упорнее, чем жить.
– Вздремни, сержант, - сказал ефрейтор Фима.
– Я присмотрю…
Я признательно склонил голову:
– Разве что на чуток…
В меня проник сон –
куда-то отлучился царь Эдип,
*(лат) Пока дышу, надеюсь.
**Софокл. "Царь Эдип". Пер. с древнегреческого Ф Зелинского.
в небе нарисовались знаки-символы,
на
А потом я увидел печальное лицо Лии.
– Неподалёку от Иерусалима упали две ракеты… - сказала Лия.
Я стиснул губы.
– Мне страшно…
Мои губы разжались.
– Лия, потерпи. Когда я вернусь, то возьму напрокат лодку, и мы с тобой заплывём далеко в море.
– Туда, где большие акулы?
Я угрожающе постучал зубами.
– Да, где огромные голодные акулы.
– Они способны проглотить наши вёсла?
– Очень способны.
– И что же станет с нами?
– Вернёмся на берег вплавь.
– А если выбьемся из сил?
– Тогда примемся громко звать на помощь.
Лия поёжилась, будто от холода.
– Лия, не бойся, - сказал я.
– Думай о чём-то хорошем. Обо мне думай…Если подумаешь обо мне, то страх уйдёт.
– Я так и делаю. А когда ты вернёшься?
– Вот покончим с…
Кто-то тронул моё плечо.
Лии не стало.
Танк оставил пустырь.
По небу рассыпались знаки-символы.
"Чуток оклемался?" - спросил ефрейтор Фима.
Я повертел носом. Поиграл ушами. Поинтересовался, снятся ли сны Фиме. Он посетовал на то, что сны приходят к нему большей частью нелепые. Однажды он увидел во сне президента Клинтона. Тот катался по лужайке Белого дома на трёхколёсном велосипеде, а он, Фима, стоял в стороне и играл на саксофоне.
– Вздремни ты, - предложил я.
Во сне Фима запел. Слова были на русском.
– Переведи!
– попросил я, когда ефрейтор проснулся.
Он перевёл: "У попа была собака. Он любил её. А она любила мясо. Любое мясо. Кроме старого, испорченного. А ещё была у попа жена. Собака жену попа не кусала, потому что под одеждой этой женщины мясо было уж очень не свежее".
Я сказал:
– Врёшь, Фима!
– Спроси сам!
– обиделся Фима.
– У собаки…
На память пришёл Джозеф Джейкобс, который считал, что читать стихи в переводе, то же самое, что целовать женщину, лицо которой покрыто вуалью.