Порабощенные сердца
Шрифт:
— Слухи, подобные тем, которые ты слышал, никогда не прекратятся.
— Но это неправда!
— Это не имеет значения. Балор и другие будут верить в то, во что им хочется верить.
— Я верю тебе. — Он взял ее за руку.
К горлу подступили слезы. Доверие невинного ребенка бальзамом пролилось на кровоточащую рану. Но сейчас она должна успокоить его боль, а не наоборот.
— Я знаю, что ты мне веришь. — Она покрепче обняла его за плечи. — Но я хочу, чтобы ты верил всему, что я тебе говорю. И о твоей матери тоже.
И снова он отвернулся,
— Дафидд, посмотри на меня, — ласково потребовала она. Когда он подчинился, она продолжила: — В том, что ты видел между твоей матерью и ее мужем, нет ничего плохого. Это нормально. От этого получаются дети, так семя мужчины попадает в женщину. Как мы сегодня высевали семена в землю, чтобы их взрастила богиня, так отец высевает семя в чрево матери. Только из этого семени вырастает ребенок.
— Всегда?
— Нет, но иногда… — Светлая головка склонилась в задумчивости. Рика попыталась понять, о чем он задумался. Имея дело с Дафиддом, угадать было трудно. Временами он воспринимал все совсем по-детски, но иногда его интуитивные догадки пугали.
Он неожиданно взглянул на нее и указал на живот.
— А твой ребенок посеян римлянином?
Она судорожно сглотнула, но не стала отрицать правду.
— Да, Дафидд, — прошептала она, отпуская его плечи.
Он кивнул, почти удовлетворенный, как бы разгадав наконец мучившую его загадку.
— Значит, поэтому Гален защищал тебя?
Умозаключение, высказанное уверенным тоном, застало ее врасплох, и сначала она не нашлась, что ответить. Пока она старалась не думать о последних словах Галена. Теперь же Дафидд вынуждает ее открыть глаза на причину поступков и слов Галена.
— Что ты имеешь в виду? — наконец спросила она дрожащим голосом.
— Он — римлянин, и ребенок тоже — римлянин. — Дафидд в замешательстве взглянул на нее. — Понимаешь, Рика? Он как будто отец этого ребенка.
— Он не отец! — отрезала она. Охваченная неожиданными и непонятными чувствами, Рика не смогла быть снисходительной к глупому выводу ребенка.
— Я сказал, как будто отец. — Дафидд закусил нижнюю губу. Все же, несмотря на обиду, он не отступал. — Поэтому он и ударил Балора, и был высечен.
— Нет! — слишком многое в словах Дафидд а могло оказаться правдой, которую она просто не могла принять. Между нею и римлянином не может быть ничего общего! Ребенок, зачатый римлянином, вовсе не дает ему права вмешиваться и чувствовать ответственность. Ей не нужна его защита, она не хотела ее!
Терзаемая своей мукой, она не смогла смягчиться.
— Послушай меня, Дафидд. Ты должен видеть его таким, каков он есть, а не таким, каким тебе хотелось бы. Его высекли, потому что он ударил своего охранника. Мирддин сказал правильно — ему нужно указать его место. Это урок другим.
— Человек бывает рабом только тогда, когда позволяет себе быть им.
Она напряглась.
— Где ты это слышал? — Она знала ответ прежде, чем он произнес его.
— Мне сказал Гален. — Осторожно взглянув, он, должно быть, понял, что больше не нужно ничего
— Может быть, они потому и высекли его… что он никогда не будет рабом. Я думаю, они боятся его.
Она невольно криво усмехнулась от проницательности мальчика.
— Я тоже так думаю, — прошептала она, не понимая, почему мысль о силе воли римлянина успокоила ее. — А сейчас ты должен уснуть.
— Рика?
— Да?
Голубые глаза снова широко открылись.
— Если бы Гален не ударил Балора за его слова, я бы сделал это.
Она смахнула проступившие слезы.
— Я знаю, ты сделал бы это. — Она похлопала его по руке и наклонилась поцеловать. — Поэтому ты так дорог мне, Дафидд. Ты защитил бы меня и мою честь. У тебя мужество не мальчика, а великого воина.
Он покраснел, но все же в выражении его лица была не только радость от похвалы. Несомненно, в нем была также надежда.
— Значит, на самом деле ты не ненавидишь его. Я думаю, нет. Ты попыталась помочь ему сегодня, теперь он должен тебе нравиться.
— Это… это все не так просто, Дафидд. — Она отвернулась.
— Ты хотела помочь ему, — настойчиво повторил он.
— Да, но…
— Тогда он тебе нравится. Ты больше не ненавидишь его.
— Это нелегко.
— Нет, легко. Легко знать, любишь ты кого-либо или ненавидишь. Я ненавижу Балора потому, что он такой жестокий и обижает других. Мирддин добрый, и я люблю его. Кажется, мне нравится рыжеволосый римлянин, он смешной. Тот большой и лысый… он раньше не нравился мне. Но сегодня он тоже по-своему хотел защитить тебя. Мне кажется, теперь он мне тоже нравится…
Она смотрела невидящим взглядом в огонь очага и слушала болтовню ребенка. Как легко для него было любить или ненавидеть…
"Я позабочусь о том, чтобы твоя ненависть уменьшилась и исчезла", — внезапно прозвучало в голове. Она почувствовала подступающие слезы.
Дафидд сел.
— Рика, почему ты плачешь?
— Я не плачу.
— Нет, плачешь. — Он протянул руку и, коснувшись щеки, отпрянул. — Посмотри, мокрая.
— Ох, Дафидд… — Она вздохнула. — Ты задаешь слишком много вопросов, на которые у меня нет ответов. Засыпай, возможно, завтрашний день принесет ответы.
Она поцеловала его в последний раз и поднялась. Если бы только рассвет действительно принес разрешение ее проблем…
— Рика? — пробормотал сонный голос.
Она не обернулась.
— Да?
— Может быть, тебе надо посмотреть на него…
Маурик сидел скрестив ноги на тюфяке, набитом папоротником и покрытом шкурами. Пока еще твердой рукой он поднес к губам деревянную кружку, которая уже столько раз наполнялась и опустошалась, что он потерял счет. Откинув голову, сделал большой глоток. Хотя никакое количество вина не могло погасить ярость, кипящую внутри с тех пор, как вернулся в крепость, он, тем не менее, пытался попробовать — ничего другого не оставалось.