Порабощенные сердца

Хилл Эдит

Он поднялся, подзывая троих воинов, которые в почтительных позах стояли у дверей.

— Отведите этого раба на место.

Но когда двое охранников повели римлянина, он поманил третьего, жестом указав ему молчать, пока его товарищи и пленник не вышли.

— Проследи за тем, чтобы его держали несколько дней в тюрьме и не давали работы, даже самой легкой. Я хочу, чтобы он выздоровел и был готов к переселению вместе с другими.

— Переселению? — повторил воин, недоуменно сдвинув брови. —

Куда?

Церрикс пристально посмотрел на него и ответил:

— На фермы. Лето заканчивается, и нельзя больше отвлекать воинов из охотничьих и разведывательных отрядов на охрану кучки рабов. Завтра ты пойдешь к их хозяевам и скажешь им, что с наступлением новой луны они должны взять на себя ответственность за них. Проследи, чтобы им выдали цепи и кандалы. Каждый может сам решить, использовать ли их, но если его раб убежит, это будет стоить хозяину головы.

— Всех римлян, лорд? Даже этого — той женщины?

Хотя Церрикс тут же понял причину, по которой ему задан этот вопрос, он предпочел не отвечать на него. Он тихо сел на прежнее место и взял сосуд — ему внезапно захотелось выпить стакан вина.

— Всех, — твердо сказал он. — А теперь иди.

Едва он успел ощутить сладость вина на губах, как услышал шаги последнего ожидаемого в этот вечер посетителя. Жестом он приказал молчаливой фигуре приблизиться. Склонив закрытую капюшоном голову, человек избегал света и успешно прятал лицо в тени. Он молча ожидал приказаний Церрикса.

— Время пришло. Делай, что надо, и докладывай мне о каждом его движении. Теперь за ним надо следить более, чем когда бы то ни было, еще никогда план не подвергался такой опасности.

Голова в капюшоне понимающе кивнула, а сжатый кулак поднялся ко лбу в воинской клятве верности.

Когда он ушел, Церрикс снова принялся за вино. Он был уверен, что сделал все, что должен был сделать, и только молился, чтобы этого оказалось достаточно.

Глава 11

— Он больше не способен командовать! — сверкая черными глазами, жилистый человек наконец перестал метаться взад-вперед и обернулся к своим товарищам. Свет факелов, укрепленных на деревянных стенах тюрьмы, ярко освещал его, усиливая впечатление, будто человека пожирал внутренний огонь. — Почему вы двое не видите, хотя это заметно так же ясно, как уши на голове Фацила?

— Я не сказал, что не вижу. — Фацил, цветом лица сравнявшийся со своими волосами, вернул сердитый взгляд испанцу. — Я только говорю, что не такой дурак, чтобы бросать ему вызов. Ты уже попробовал, и где ты оказался? На коленях, держась за живот?

Обидное напоминание о испытанном месяц назад унижении вызвало незамедлительную реакцию. Теперь была очередь Друза покраснеть от гнева. Но он быстро

оправился. Пятна, выступившие на оливковой коже, исчезли, когда он сменил направление атаки.

— Моей ошибкой было то, что я выступил против него один. Мы должны выступить все вместе, объединившись. — Он взглянул на великана, небрежно облокотившегося на стену тюрьмы. — А что скажешь ты, Сита? Нас все-таки трое против него одного, даже если не считать Гая и Валерия.

Напоминание об отсутствующих новобранцах, которых теперь держали не в тюрьме для пленных, а на фермах их хозяев, вызвало отрезвляющее молчание, во время которого каждый из них пытался отрицать бесспорную истину. Они постепенно, один за другим ассимилировались, приживались среди своих ордовикских пленителей.

Фацил даже отвернулся, стараясь скрыть виноватый взгляд. У своих кельтских хозяев он чувствовал себя как дома. И только из верности товарищам отказался покинуть помещение для рабов.

— А что скажешь ты, Сита?

Неудивительно, что прервал затянувшееся молчание именно Друз.

— Ну? — потребовал он опять, полностью сосредоточась на гиганте ветеране.

— Я скажу, что твоя горячая кровь в конце концов вскипятила твой разум. — Лысая голова фракийца поблескивала в свете факелов. — Ты видел когда-нибудь человека, забитого камнями, Друз? От этого зрелища даже закаленных в боях воинов выворачивает наизнанку. И насколько я знаю, никто еще не отменял побитие камнями как наказание за мятеж — а ты говоришь именно о мятеже.

Легким движением он оттолкнулся от стены и скрестил руки на мощной груди. Голубые глаза, обычно и так почти невидные на широком, массивном лице, стали еще меньше, когда он пронзил предупреждающим взглядом своих более молодых товарищей.

— Чтобы больше я этого не слышал. Мы солдаты. Нам были отданы приказы, и наш долг повиноваться.

— Оставаться рабами? Чтобы разузнать, что возможно, об их земле и количестве вооруженных воинов — все в дурацкой надежде на то, что в один прекрасный день мы убежим и извлечем пользу из этих сведений? — с отвращением прошипел Друз. — Ты полагаешь, что именно в этом наш солдатский долг, а не в попытке убежать?

— Такие приказы мы получили, — повторил старик, наконец рассердившись. — И я полагаю, он тоже.

— Что ты говоришь? — Друз посмотрел на него подозрительно.

— Я говорю, что наше пребывание в этой горной крепости не случайность. Мавриция послал в Британию сам Веспасиан. И я убежден, с приказом проникнуть во вражескую крепость. То, что мы попали в засаду, было не ошибкой, а спланированным действием.

Друз, видимо понял, что такая интерпретация случившегося может быть верной. Его темные глаза наполнились нерешительностью.