Понаехали
Шрифт:
Бес вскарабкался на колени и ткнулся холодным носом в щеку. Мол, что ты? Не хватало еще плакать. Надо вещи собирать.
И к переезду готовиться.
И знать бы, куда ехать… как… и… Стася положила руку на кошачью спину и решительно сказала:
– Справимся.
Глава 15
В которой ведьма выходит на прогулку
…хорошо, когда в доме все лежит на своих местах. Знать бы еще, где эти места находятся.
Дом встретил Стасю протяжным скрипом. И тишиной.
Паутиной.
Пылью.
И вновь же тишиной, но мягкой, уютной, которая случается на грани сна и яви, в которой до сих пор дом и пребывал.
– Жуть какая… – вздохнула за спиною Баська и шею вытянула, вглядываясь в сумрак. – А убирать-то, убирать…
– Папенька пришлет кого, – Маланька тоже шею тянула, любопытствуя. – Сказал.
– И мой сказал.
Стася переступила порог.
Оглянулась. Всего-то шаг, а она уже в центре огромного гулкого холла. Здесь пусто и лишь с грязного пола на Стасю волк скалится.
Еще пара сидит у подножия лестницы, что идет на второй этаж. Волков здесь изрядно. Волки обретаются на потолке, расписанном звездами. И на темных панелях.
На штандартах, которые, несмотря на годы не выцвели…
– Сегодня надо светлицу в порядок привесть… – Маланька-таки решилась войти. – Окна пооткрывали, что хорошо…
Свет наполнял старый дом жизнью. И это было по-своему красиво.
…Ежи вернулся.
– Спальню, это в теремах светлицы, – возразила Баська. – А в барских домах спальные комнаты. И еще всякие другие…
Всяких других, судя по размеру дома, здесь хватало.
…а Ежи вернулся.
Она не ждала. Конечно, нет. Сундуки вот собирала. Точнее собирали их Баська с Маланькой, а на подводу таскал Антошка, громко сетуя на тяжесть бытия и общую вселенскую несправедливость. Но Баська с Маланькой по поводу справедливости собственное мнение имели.
И помогать не спешили.
Стася же… следила.
И не ждала. Совершенно вот нисколечко даже не ждала.
Сидела во дворе, который постепенно наполнялся людьми, большею частью в броне и при оружии, и абсолютно не ждала. А когда Ежи все-таки появился, то сказала ему:
– Дурак!
Громко так.
Она не хотела ссориться, но внутри что-то закипело, заклокотало и вообще стало обидно. Стася ведь беспокоится, а он… то в болото, то на коня. И вроде бы не просто так, вроде бы по делу, но ведь нельзя же, чтобы со слабой женщиной подобным образом обходится.
У Стаси, между прочим, нервы!
Сказала и застыла. Обидится.
Все мужчины обидчивы, особенно, когда подвиг совершат. Они же восхищения ждут и благодарности, а не вот это вот.
– Извини, – Ежи развел руками. И признался. – Я мокрый…
– Мокрый дурак.
– Это не конь… это я сам уже упал. Думал посидеть немного на берегу, а потом вставал и споткнулся. Глупо получилось, это да.
От макушки, которая начала подсыхать, и светлые волосы на ней поднимались этаким облачком, до штанов. С него уже не текло, но еще капало.
– Ты…
– Испугался, что он на вас
Упомянутый князь, которому выпала высокая честь руководить здешним безумием и всеми этими вооруженными людьми, стоял неподалеку, изо всех сил делая вид, что стоит он исключительно по делу, а не чтобы за Стасей следить.
– Конюшню спалив? – Стася шмыгнула носом.
Вот плакать она точно не станет. Да и зачем? Все-то вон живы и здоровы. А что Ежи мокрый, так высохнет. И вообще солнце на дворе, жара, так что ему даже позавидовать можно: мокрым не так жарко.
– Это да… огневики все такие.
– А ты?
– А я теперь не знаю, что я вообще такое… в дом пустишь?
Стася хотела было сказать, что еще подумает, но потом кивнула. В конце концов, она взрослая серьезная женщина.
И вот теперь эта взрослая серьезная женщина взяла и куда-то подевалась.
Хорошо, хоть не на виду у всех.
В доме же, не в том тереме, а в настоящем своем доме, Стася закружилась. Попала в бальную залу – а иной эта огромная комната, в которой лес средних размеров вместится, и быть не могла – и закружилась, живо представив, как все было прежде.
Раньше.
С волками на мраморных медальонах, что украшали стены.
С музыкантами.
И музыкой.
Светом, пусть не свечей, но магическим. Дамы и кавалеры… как в кино. Лучше, чем в кино, потому что кино – это выдумка, а тут… она присела и погладила паркет, несколько утративший былое сияние. А потом встала и закружилась, и кружилась до тех пор, пока не упала, а упав, рассмеялась.
– Дома, – сказала она вдруг. – Я… дома?
– Надеюсь, – Евдоким Афанасьевич остановился на пороге залы. – Здесь я впервые её и увидел…
– Кого?
– Свою жену. Матушка устроила прием. Она все переживала, что я одинок, вот и созвала, кого могла… всех, кажется, незамужних девиц Китежа. Я еще идти не хотел. К чему мне жена? А матушка уговорила. Она была нездорова. Признаюсь, что тогда мне даже казалось, что она показывает себя более нездоровой, нежели это есть на самом деле.
Он ступал по пыльному полу осторожно, будто опасаясь потревожить эту вот пыль. А Стася сидела и разглядывала собственные следы.
– Она не дожила до появления Ладочки… может, и к лучшему.
– Этот дом…
– Твой.
– Мой, – согласилась Стася и повторила про себя: мой дом. Весь. От старых флюгеров, которые изрядно погнулись и давно уже не способны были выполнять свою работу, до подвалов. – Но… что было потом?
– Потом? Ничего-то особенного. Я влюбился. И мы танцевали. Много танцевали. Больше, чем следовало бы, а потому на следующий день пошел слух… и я не стал опровергать. Я попросил её руки. Матушка же… мне почудилось, что она не слишком была рада, хотя, конечно, странно… она уговаривала меня не спешить. Но я… никогда-то не испытывавший подобного, я опасался упустить свое чудо. Еще одна ловушка любви. Я видел, что меня не любят, но наивно полагал, будто мое чувство столь велико, что не ответить на него просто-напросто невозможно.