Понаехали
Шрифт:
А тощая-то какая! Не рубаха, Никанора. Кости одни сквозь ткань выпирают. На что только батюшка позарился? Мог бы и сказать, что жена ему надобна, подыскал бы кого, чтоб степенная, в теле… или… ладно, чего уж теперь.
Баська вытащила из сундука платье, нисколько не удивившись тому, что не стало оно иным. Да, сукно тонкое, с вышивкою, но не сказать, чтоб шитья много или там золотом. Обыкновенное платье, для батюшкиной супруги так и бедное даже.
Не успела справить?
Или…
…другая первым делом засадила бы дворовых девок,
Никанора приняла рушник, который, в отличие от платья, был расшит удивительной красоты цветами. Ишь ты, а Баська так не умеет. Барвинок вьется, будто настоящий… и не крест это, крестом узор если, другой выходит.
– Британская гладь, – сказала Никанора, проведя по шелковым лепесткам пальцами. – Меня когда-то маменька учила. Она из них была, знатного рода, но бедная. Вот и пошла, когда посваталась. Только в приданое и принесла, что пара полотенец да покрывало, ею расшитое… у нас все больше крест жалуют, а шелками мало кто умеет.
– Научишь? – не то, чтобы Баська рукоделие жаловала, нет, в прежние-то времена оно скучным казалось, сидеть да иголкою тыкать, чужой узор повторяя. Но это… это ж совсем иное!
Не узор – картина будто бы.
– Если захочешь, – Никанора отерлась.
И рубаху сменила.
Баська даже спиной повернулась, чтоб, значит, в лишнее смущение не вводить.
– А ты… – голос Никаноры теперь звенел. – Ты… рада будешь?
– Буду, отчего ж не быть? – Баська вытащила летник из темно-синего сукна. Цвет-то нехороший, темный, этакий вдовам носить пристало, а не мужней жене. Хотя… если по подолу от такие барвинки пустить. И по рукавам, чтоб вились, петли за петлею складывая.
– Ты ж меня не любишь!
– И что с того? – Баська даже пощупала ткань. Атлас, но не тот, который легкий да гладкий, а похуже, что и тяжелей, и ломчее. – Можно подумать, ты меня любишь. Но я вот теперь и не знаю, чего со мною будет. При ведьме останусь, это да… а потом как? Погонит она, и куда мне? Возвертаться? Замуж? Кто ж меня теперь возьмет. Слухи вон…
– Слухи, – повторила Никанора слабым голосом.
– Тришка, небось, ни записочки не прислал, ни даже попрощаться… возвернулся, да? К батьке?
– Возвернулся.
– Вот то-то и оно… и понятно, что он – человек приличный. Ему и жену такую надобно, а не чтобы потом соседи за спиною шептались.
Никанора покраснела. Густо так.
И села.
Летник оправила. Застегнула пуговки, тоже простые, только перламутром для красоты отделанные, правда, тоже не лучшим. Вона, и потускнел весь, того и гляди потрескается.
– Прости… – она потупилась.
– Чего уж тут… сама дура все порушила, – Баська закрыла сундук и грязные вещи подхватила. Подумала, что надо бы отдать кому на стирать, но потом опять вспомнила, что некому. – Надо было мне дома сидеть да…
Она сложила их аккуратно.
Стирать?
Не
– Надо было, да… – Никанора вздохнула и поднялась.
– Сиди уже, а то ж…
– Это меня боги наказали, – сказала она уверенно.
– За что?
– За… мы с твоим батюшкой давно… он, как меня увидал, так и предложил переехать. Обещал, что любить станет… и в доме его хозяйкою буду. Жениться вот не хотел. Все говорил, что дочка… что… неможно… пока ты не замужем, то и неможно. А я ж его… как увидала, так и все.
Она все-таки присела, еще слабая и бледная.
Волосы вот перечесать бы, переплести рыхлую, почти рассыпавшуюся косу, которую Никанора одной только лентой и перехватила.
– Я ж не из-за богатства… да, мы бедные, но… я у батюшкиной родни жила. Приживалкою. Почти холопкою, только и слышала, какая я из себя нехорошая. Бледная. Костистая. Как матушка. А он красивой назвал. Потому и пошла, полетела… сперва на все готова была, лишь бы рядом с ним.
Никанора сцепила бледные руки.
И к губам поднесла.
– О женитьбе и не думала. Грех? Пускай… но… я глядела, как ты живешь. И завидовала. Страшно завидовала. Ты… ты даже не понимала, что у тебя есть все. Стоило только пожелать и… ела, что хотела. Делала… ничего не делала.
Можно подумать, Никанору заставляли работать с утра до ночи.
– Я занялась и домом. Порядка там не было.
Баська пожала плечами.
О доме она как-то… не то, чтобы не думала, но привыкла, что все идет, как оно идет.
– Хозяйство посыпалось, холопы разленились. Иные проворовались. В домовых книгах полнейший беспорядок, будто… не важно. Фролушка-то все больше лавками занят, делами торговыми, тут-то ему некогда было, а ты…
– А я?
– А ты… ты тоже не виновата. Кому тебя учить было-то?
Баська подумала и согласилась. Не то, чтобы вовсе не кольнуло под сердцем, потому как оно и вправду должна была Баська за всем приглядывать, но ей все как-то не до того было. Сперва. Потом уж Никанора появилась.
– И мне бы тоже тебя учить, но я… я хотела, чтобы он любил меня. И только меня. Чтобы всем сказал, что любит, чтобы… перестали за спиною шептаться. А он все не хотел тебя огорчать.
– Я не знала…
– А когда б узнала, что неужто обрадовалась бы? – поинтересовалась Никанора, косу распуская. А волос у ней хороший, светлый, без рыжины, и мягкий, вона, рассыпался как, лег покрывалом.
– Неа, – честно призналась Баська и гребень подала.
– Ты б костьми легла, а не позволила бы… – Никанора гребень взяла и вздохнула. – А тут он заговорил, что надобно тебя замуж выдать, что большая уже. И Тришку привел.
Бледная рука её дрогнула, а над губой опять бисеринки пота появились.