Помоги мне исполнить мечты
Шрифт:
На стенах громоздилось несколько новых фраз настолько тяжелых, что я не знаю, как только кусок камня может их выдержать. «Не умирай, не сегодня». «В последний день февраля Ив не стало». «Пусть она живет ещё много, много лет». «Зима забрала её с собой». «Привет, душитель-март». Последняя была намеком на мои чувства после смерти Ив, ведь первые дни марта петлёй весели на моей шее — настолько мне было тяжело смириться с её смертью.
— Пиши на стене всё, что ты делала в своей жизни. Безумные поступки. Совершенно ненормальные, — твержу я. — А затем мы сравним наши списки.
— Ока-а-а-й, —
Я тоже вывожу буквы. Интересно, а когда я умру, мама с папой перекрасят стены? А какая у них будет реакция на всё, что здесь написано? Ещё слово. Ещё один поступок. Ещё один вычеркнутый пункт списка.
— У меня всё, — произносит подруга.
— Сейчас, — твержу я и стараюсь вспомнить еще моменты своей жизни.
Когда мы закончили, то всё должно было распределяться таким образом: она говорит свой один поступок и поясняет его, затем говорю я.
— Пожалуй, самое безумное в моей жизни, — говорит Лондон, — это беременность.
И мы почему-то смеемся. Но почему? Что здесь смешного? Это, скорее, неожиданно, чем безумно. Хотя, может быть, одно другому сродни.
— Прыгала с моста на тарзанке, — говорю я.
— Что? — удивляется Лондон. — Когда успела?!
— Майки подтолкнул.
И мы вновь смеемся. Мы словно подхватили какую-то пушинку смеха. Ещё один поступок от Лондон, один от меня, и мы уже почти что катаемся по полу со смеху из-за ситуаций, при которых они происходили. Так и продолжалось, пока по крупице, по кусочку я не выложила ей все, что произошло со мной с тех пор, когда я решила, что буду наслаждаться жизнью, пока есть возможность, а Лондон — то, что произошло с ней за всё время. Конечно, у Лондон список оказался чуток больше, но она была крайне удивлена, что я почти что догнала её по количеству безумий за такое короткое время. Ну, когда тебе остается жить не очень много, и не такое устроишь, да?
Пусть я и чувствую, что во мне что-то не так, но мне, если честно, не кажется, что я умираю. Просто словно кто-то включает и выключает некоторые кнопки, отвечающие за тошноту, головную боль и эмоции, у меня в голове. А, быть может, мне теперь не кажется, что я умираю? Быть может, я настолько почувствовала вкус жизни, что смерть отступила на задний план? А может, это просто небольшое затишье перед большой бурей.
— Так значит, вы это сделали. И как он, твой первый раз? — поинтересовалась Лондон.
Я пожала плечами.
— Мне показалось, что я влюблена в него. А может, и не показалось.
— Ты его любишь? Говори прямо, ведь мне интересно! — Да, вот она, бесстыжая Лондон, которая ставит свои интересы превыше других. Она снова начала проявляться в этой грустной девушке.
Но я ушла от ответа, сказав, что очень уж устала за весь день. А завтра нам еще в больницу ехать. Нужно как следует выспаться.
Люблю ли я его? Не знаю. Слишком рано судить о чем-то подобном. Но одно я знаю точно, мои чувства к Майки — это не просто привязанность и, скорее всего, даже не просто влюбленность. Это что-то более глубокое и сильное.
Мне снился ребёнок —
Когда я проснулась, то у меня в груди щемило ещё больше.
Джеральд вызвался нас довезти до больницы: меня, Лондон и мою маму. Совершенно недавно он смог накопить нужную сумму денег и купить наконец-то себе личный транспорт, а то старый конфисковали, теперь проблем с поездкой из дома в университет совершенно не было, и такое путешествие выходило почти в два раза короче, чем на поезде, электричке или же автобусе.
Хоть маме и на работу сегодня, она все-таки поехала с нами, сказав, что прекрасно успеет вовремя. Папа уже ни свет ни заря ушел на работу. А вот Кристи дома, и она ждет нас с новостями.
— Лондон… — заныла я, когда мы подъехали к больнице. — Прости меня. Можно я… я посижу здесь, в машине, на улице?
— Но почему?
— Я не могу зайти в здание, там всё пахнет ею, — пояснила я.
И правда, Ив слишком долго пролежала в больнице. Совсем скоро, ближе к своей кончине, она совершенно пропахла ею: простынями, лекарствами, едой. И теперь этот запах у меня всегда ассоциируется с ней. Возможно, позже я свыкнусь, но пока что не могу. Прости меня, Лондон.
— Ею? — переспросила Лондон. А потом, закусив губу, кивнула. Вероятно, вспомнила.
Я видела, как она, держась за мою маму, шла к входу в здание. Её всю трясло, и она грызла ногти. А затем они открыли дверь и вошли внутрь.
— У вас что-то серьезное? — поинтересовался Джеральд. И я кивнула.
Мы сидели в машине всё то время, что требовалось. Долгие полтора часа тянулись словно сутки. И с Джеральдом мы не обмолвились больше ни словом; он просматривал веб-страницы в телефоне, я же раскинулась на задних сидениях и смотрела в крышу машины, полностью погруженная в свои мысли. Я думала о девочке из сна, какая же она красивая… Как бы я хотела, чтобы у нас с Майки были точно такие же дети.
— Эй, идут! — окликнул меня Джер, и я тут же поменяла своё положение — села.
Лондон, радостная и почти что счастливая, села на заднее сидение с другой стороны, моя мама — рядом с водителем.
— Шесть недель, — выдохнула Лондон. — Я еще могу это сделать, Эмили!
Кровь хлынула к моим кулакам, и я их сжала. Чему она радуется? Тому, что она убьет только-только зарождающуюся жизнь в себе? Тому, что она будет убийцей? Да, быть может, с точки зрения биологии, это еще не сформировавшийся человек, — всего шесть недель — и это не убийство. Но, с моей точки зрения, это ещё как убийство! Это то же самое, как если бы она убила меня!