Полюшко-поле
Шрифт:
Огненные Дивички остались в низине. Впереди лежал Переяславский шлях. После двух часов боя дивизия наконец вышла на оперативный простор.
Комдив с комиссаром находились в арьергарде. Артиллерия и курсантская рота прикрывали отход. Теперь все штурмовые отряды разбились на мелкие группы и веером уходили в ночь.
Артиллерия дала по врагу последний, устрашающий залп. Одиннадцать пушек взметнули пламя и смолкли. Но далеко в низине сверкнули красноватые вспышки, и отозвался грохот разрывов. В наступившей тишине командиры орудий сняли замки.
Рота
Мажирин вел бойцов по компасу к болотистому и лесистому Трубежу. В походе он первым делом уточнил силы своего отряда. Налицо оказалось семьдесят пять штыков, но с боеприпасами было совсем скверно: после прорыва за поясом у бойцов осталось по гранате, в подсумках — по две-три обоймы и на два станковых пулемета — по одной запасной патронной ленте.
Мажирин приказал курсантам беречь патроны и открывать огонь только в крайнем случае, и то по команде взводных.
С каждым шагом на восток над шелестящими колосьями медленно поднимался темный курган. Комдив узнал древний могильник — Великую Мазинку. Среди хлебов она служила хорошим ориентиром.
А в небе — облака, облака, тяжелые и пенистые — предвестники грозы. Хлынул бы ливень! Но пока не видно даже далеких сполохов. Луна выглянет из разорванной облачной пены и, к счастью отряда, опять надолго скроется.
Лунный свет не тревожит комдива. Его мысли заняты сейчас дорогой. Мягкая от пыли полевка вьется в густых хлебах. Мажирин часто посматривает то на зеленую стрелку компаса, то на светящийся циферблат часов.
«Перевалило за полночь. Скоро начнет светать. Если утренняя заря застанет отряд в поле, немцы нас обнаружат. А до Трубежа еще шагать и шагать», — возвращался Мажирин к одной и той же мысли.
Комиссар тоже поглядывает на часы и тихо роняет:
— Слишком затянулся бой в Дивичках, и причина одна…
Коновалов не договаривает, но Мажирин понимает его с полуслова. Разве легко бросаться на пулеметную точку и знать: если ужалит тебя пуля — все, уже не вырваться из вражеского кольца на волю. Закон для окруженцев один: ранило — отползай, покидай поле боя, может быть, найдутся добрые люди, укроют от немцев… Сколько беззаветно храбрых воинов осталось в Дивичках!.. Живы ли они, как сложится их судьба? На этот вопрос Мажирин не мог найти ответа.
А в хлебах бесшумно скользят боевые дозоры. Всем пригодилась армейская выучка, у многих она пограничная. По тылам врага идут воины, привыкшие к большим и стремительным броскам. Два старых пограничника — комдив и комиссар — подают пример. Они шагают быстро, но тихо-тихо. Порой под ногами что-то испуганно метнется, взлетит задремавшая птица или юркнет в нору зазевавшийся зверек.
Комдив знает: справа, в селе Демьянцах, стоит сильный немецкий гарнизон. Слева, в Харьковцах, — тоже. Вот в Демьянцах взлетела зеленоватая мертвенно-бледная ракета и такая же — в Харьковцах.
«Неужели заметили?» —
Над хлебами дрожит свет ракет. Немцы усиленно освещают местность.
«Стерегут… Все вражеские гарнизоны предупреждены о нашем прорыве», — подумал про себя Мажирин и прошептал:
— Павел, долго лежать нельзя. Надо уходить. До Трубежа еще далеко, а рассвет близится.
— Риск — благородное дело, — роняет Коновалов свою любимую поговорку.
Но высокие хлеба кончились, впереди — открытая местность.
— По-пластунски! — тихо подает команду Мажирин.
Прильнув к земле, курсанты ползут за комдивом. В невысокой траве они похожи на пловцов. Спасительным берегом кажется тень. Еще одно усилие — и можно будет слиться с ночным мраком, уйти за бугры.
Комдив слышит свист ракеты над головой. Он искоса смотрит на бойцов. Они еще плотней прильнули к земле, застыли.
Ракета рассыпается над отрядом. Зеленые искры сверкают звериными глазами. Мажирин сжался в комок. Сейчас ударит немецкий пулемет, и сталь патронной ленты крикнет вороном: «Кр-р… Кр-р…» И, впиваясь в землю, начнут сухим хворостом потрескивать вокруг разрывные пули.
Но немцы не заметили отряда. Когда вспыхнула ракета, ни один курсант не сделал перебежки и даже не пошевелился.
Благополучно перевалив за бугры, бойцы ускоренным маршем двинулись к Трубежу.
Небо на востоке чуть-чуть посветлело. В тучах появилось бледно-синеватое пятнышко, оно неудержимо ширилось, растекалось. Все понимали: последний стремительный бросок к лесам, болотам, и — свобода! Но рассвет… Впервые в жизни люди не радовались рассвету. Шагая вперед, они с опаской посматривали на пламенеющий горизонт.
В поле предутренней дымкой тумана затянуты только небольшие балки. Но ветер продувает низины, и спасительная дымка редеет, рассеивается.
Над буграми, увенчанными лиловыми коронами чертополоха, разливается заря. Красным, ярким пламенем вспыхивает восток. Всходит огромное степное солнце, а в балке курсанты валятся с ног от усталости.
— Пять минут, ребята, на перекур и на отдых. — Комдив, медленно поднимаясь на пригорок, в бинокль осматривает местность.
Нет, не видно лесной синевы… Но зато слева, на окраине села, чернеют пятнадцать стальных бугров.
— Ох ты, черт!..
— Что там такое? — Поравнявшись с комдивом, комиссар подносит к глазам бинокль.
Ему хорошо видно, как с дальнего бугра быстро спускается немецкий часовой. Вот он что-то крикнул и с разгону влетел в хату.
Комиссар на миг оглянулся. В отряде заметили немецкие танки.
Все пришло в движение. Курсанты поспешно принялись готовиться к обороне.
Но что может сделать с батальоном стальных машин курсантская рота без пушек, вооруженная считанными гранатами и патронами?! Комиссар смотрит по сторонам: поле, открытое поле. Занять оборону можно… Только долго ли продержишься?