Полюшко-поле
Шрифт:
Голова был кум Блоха! Пошли ему, боже, царствие небесное! Это он надоумил Якова Васильевича бежать из родного села на рудники Кривого Рога, уйти в подполье, затеряться среди рабочего люда. Добывать железо и с железной волей ждать больших перемен.
Сидя на подоконнике, Яков Васильевич ежился от внутреннего холода, вспоминая, как он в полуночную грозу тайком, без оглядки, бежал из родного села. Сорок десятин пахотной земли оставил голытьбе, полные закрома хлеба, бакалейную лавку, четырех телок. А сколько всякой всячины и разного добра было брошено в этом доме!
И вот он снова хозяин села —
Разные мысли приходили в голову Якова Васильевича. Но все они исчезали, и оставалась одна, главная: убытки и потери сторицею взыскать с колхоза. Надо при новой власти, как на Днепре в половодье, твердо держать в руках багор. Что зацепил — в дом!
Не такая простая должность — староста. Ее надо заслужить, войти в доверие к немецкому командованию, доказать делом свою преданность «новому порядку». По заданию немецкой разведки Яков Васильевич не раз тайно переправлялся под Хортицей через Днепр. В прифронтовой полосе сеял панические слухи, собирал сведения об эвакуации запорожских заводов, подавал ракетами сигналы бродящим в ночном небе хищникам — «хеншелям».
Он старательно выслуживался перед эсэсовцами в лагере смерти, порол заключенных специальной плеткой с медной гирькой на конце. Рецепт для всех один: четыре удара по животу и шесть по спине, а потом окровавленную жертву стаскивал с дубовой доски да бросал прямо в песочек на самый солнцепек. «Во-ды… воды…» — стонал человек, ползал крабом и часа через два затихал, угасал, как свеча.
Колхозники сразу почувствовали тяжелую руку Якова Васильевича. Не поклонишься Кваше — зуботычина. Своевременно не уступишь ему на улице дорогу — удар плетью. Колхоз теперь назывался «общественным двором», и староста села — его полный хозяин.
За три дня Кваша навел на «общественном дворе» образцовую дисциплину. Всех опаздывавших на работу — в строй. Команда: бегом! Одна потеха смотреть, как семенят ногами да путаются в длинных юбках старые бабы.
— Не отставать! Марш-марш!
Гонит староста всех в школьный спортивный городок. Брусья, турники, лестницы Яков Васильевич распорядился выкрасить черной краской. Здесь Кваша чинит расправу. Опоздавшим — веревку под мышки, а потом с песенкой: «Ну-ка, бабушка Настасья, дрыгай ножкой нам на счастье» — полицейские подтягивают женщин к перекладинам.
Редко кто выдерживает до конца эту пытку. Повисит какая-нибудь баба Домаха шесть-семь минут — и в обморок. Тогда сам Кваша возьмется за веревку, опустит несчастную старуху на землю, окатит ее водой из ведра и снова под перекладину. Потом Яков Васильевич не спеша раскурит важно трубку и пойдет домой пить в тени под яблоней охлажденный в погребе самогон и заедать его свежим творогом.
Свой добротный дом староста Кваша превратил в настоящую крепость. Из колхозных досок построил высокий забор, а за ним два ряда колючей проволоки. К дверям, обитым кровельным железом, приладил изнутри надежные засовы. Во всех окнах — мешки с песком, специальные бойницы для ручного пулемета.
Не может спокойно жить староста, пока в приднепровских лесах держат оборону красные полки. Но скоро им придет, как говорят немцы, капут. Три эсэсовские дивизии пройдут
И полицейскую службу нести надо: не спускать глаз с дороги, следить за «новым порядком» в селе, задерживать всех окруженцев, всяких красных бродяг и под конвоем отправлять на проверку в немецкую комендатуру. А там допрос, и кто вызвал малейшее подозрение — к стенке и в яму.
Шестой десяток пошел Якову Васильевичу, а глаза у него такие, что с любым цейсом поспорят. Вот и сейчас: только он глянул в окно, сразу насторожился — какие-то незнакомые люди зашли в Христину хату.
«Сама Христя молодуха хлесткая, а муж тряпка-тряпкой, и фамилия подходит, словно марку на конверт приклеили, — Кисель. — Не переставая наблюдать за Христиной хатой, Яков Васильевич пощипывал бородку. — Сашко Кисель — тряпка, да с коммунистами одно время якшался. Бойкая женушка его ходила в колхозных звеньевых и на клубной сцене выкаблучивалась. В мать пошла. Покойная Евдоха была мастерица на песни. В молодости переплясывала всех парубков на гулянке. Ай девка — вихрь! Когда-то Евдохины песни и пляски чуть с ума не свели».
Яков Васильевич поежился, вспомнив, как хлестал его уздечкой отец, приговаривая: «Не чета тебе эта плясунья, не ровня всякая голь, а будешь за ней волочиться, со двора тебя, собаку, сгоню, без наследства оставлю». А уздечка так и свистит, так и свистит… Отступая от окна, Яков Васильевич наткнулся на табуретку, больно зашиб колено и загремел на весь дом:
— Опять в селе чужие люди. Пошли, сыны, проверим.
— Хозяюшка, нельзя ли у вас водицы напиться? — Нина звякнула щеколдой и заглянула в хату.
— Вода не квас, не продаем — даром даем. Пейте на здоровье!
Не поворачивая головы, Христя взяла ухват и, ловко подхватив чугунок, отправила его в печь.
Озаренное жаром лицо молодой хозяйки казалось румяным яблоком. Вышитая красными розами блузка — старая, штопаная, но чистая; клетчатая юбка без пятен. Покончив с горшками, хозяйка вынула из печи дымящийся ухват. На металлической рогатке сверкнули угольки.
— Разрешите, хозяюшка, прикурить.
Христя оглянулась и удивленно подняла брови:
— О, да тут вся полиция! — Она поднесла дымящийся ухват к самому носу Пляшечника и быстро заговорила: — Разве теперь господа полицейские просят? Сами берут, не спрашивая. Вон наш староста Кваша… Десять дней, как приехал в село, а уже первый богач. Эх, говорит, жаль, что нет в живых моего переяславского кума, барышника Блохи. Мы бы теперь при новой власти банкирами стали.
— Барышник Блоха?! Он жил на окраине Переяслава в Пидварках, не так ли? — переспросил Бугай.
— Где он жил, я не знаю, а говорю вам, что слышала. — Она подула на угольки. — Прикуривайте.