Полынья
Шрифт:
– Дам не брать!
– объявил Сара условие кона. Он сидел на прикупе. Ходи, Дракон.
Кутузов медлил: на руках три дамы, плохо одетые. По условию игры он должен сплавить их другим. Сделать это надо в такой момент, когда откупиться от них никто бы не мог.
С первой дамой Кутузов не рассчитал,
– Лиду, жену дарю...
– крикнул он, выкидывая под ход Андрюхе.
– Бери!
– З-зачем она мне?
– ответил Андрюха, который заикался. Вовян тоже не взял, и Кутузов
– Значит, верна, - решили игроки.
– А что? Раз из Канады пришли: курей этих возили, пышных... Дома восемь месяцев не был, - рассказывал боцман, остановив игру.
– Смотрю: женщина загорелая, ничего себе. Я к ней: "Разрешите?" А она: "Нахал!" - и бац мне сюда. Смотрю: жена.
– Н-не уз-з-знала?
– Откуда? Я себя не узнавал, так на курях отъелся. Ряшка была, что вот...
– Кутузов, приподнявшись, похлопал сзади.
– А ты ее?
– Что я? Прическу изменила, перекрасилась, с юга... Скажи, Леша?
– Coy-coy.
Боцман Кутузов обычно начинал рассказ как реальную вещь, но по ходу изложения изменял его, подчиняя порыву своего могучего воображения. И тут он играл "втемную": или вызывал у слушателей изумление, или же терпел провал, если воображение подводило. На этот раз игроки были потрясены.
– Эммочка...
– представил свою знакомую Ильин. И зачитал строчку из ее письма: - "Благодарю тебя, мой любимый, что ты существуешь на свете..."
– Не говорит, у кого списала?
– ехидно спросил Вовян, которому Эммочка предназначалась по игре.
– Пишет: "Прости, Женя, возможно, называю тебя неправильно"...
– Имя з-забыла...
– Моя жена тоже такая, - Кутузов перевел разговор на свое.
– Никогда не указывает правильно размера. А тут рейтузы появились, арктического цвета... Как солнышко засветила б!
– Разве она тебе деньги дает?
– Свои есть. И всегда при мне...
– Кутузов начал ощупываться, и лицо его выразило замешательство.
– Трусы сняли!
– воскликнул он.
– Когда спал, снял кто-то.
Картежники рассмеялись, приняв это за розыгрыш. Но тут отозвался за занавеской Ковшеваров.
– Ты мои трусы надел, вот я их и снял.
– Как твои?
– Кутузов вскочил как ужаленный.
– Ишь ты, хохол...
– И он, с чудовищной быстротой раскрыв рундук, а потом фанерный чемоданчик водолаза, выхватил оттуда то, что хотел: тряпочные трусы, с цветочками.
– Так это же мои!
– взбеленился было Гриша, но остолбенел перед доказательством: резиновой прокладкой на внутренней стороне с десяткой в ней, целой и невредимой после стирки и глажения.
Там, в чемодане, лежали еще одни такие
– Что я наделал?
– прорыдал Гриша, падая в койку.
– Не горюй, Гриня, - успокаивал друга Трощилов.
Но горе Ковшеварова не имело границ:
– Что я наделал...
– "Наделал"! Хорошее дело сделал, - сейчас Кутузов обижался уже за то, что человек, сделав хорошее дело, принимает его за плохое.
Ковшеваров, обессилев от конфуза, задернул занавески и затих. К Кутузову же вместе с трусами пришла удача.
– Марья Ивановна, - подержал он на весу следующую карту, изображая неимоверную тяжесть.
– Отдавать или нет?
– спросил он у Дюдькина.
– Письма не написала...
– Значит, отдадим!
И Вовяну ничего не оставалось, как брать: откупиться было нечем. Вовян, если проигрывал, переживал из-за пустяка. А когда Кутузов вручил ему напоследок бабу Сашу, пережившую шесть пароходов, нервы у моториста раскисли.
– Я плачу, - сказал он, удивляясь.
– Успокойся, Пушок.
– Не могу...
Вовян, утираясь, вышел.
Андрюха задержался, чувствуя неловкость за товарища.
– Из-за девчонки переживает, с "Ванцетти", - назвал он пассажирский теплоход "Сакко и Ванцетти", который совершал круиз по Арктике.
– У него на шлюпке последняя очередь.
Шаров сразу поднялся, и все поняли, что он уступит свою. В тишине опять задал вопрос Дюдькин:
– Но ведь дочка могла написать?
Никто ему не ответил. Тогда повар решился:
– Пойду в поселок.
– А мы будем встречать "Агат".
– Встречайте...
Стало слышно, как Дюдькин шумно одевается напротив, в матросской каюте.
– Скоро сдуреем все, побежим в поселок, - заметил боцман.
– А что? Девчонку спасли...
– Спасли! Помешалась она, вчера убежала из больницы. Не могут найти. Говорят, влюбилась.
– Такая! Значит, пропала она...
– с огорчением сказал Ильин.
Настроение играть пропало, и Кутузов смешал карты.
Шлюпка вернулась с поломкой: испортился по дороге топливный насос. Поэтому долго шли.
Кокорин, хмурый, не глядя ни на кого, тотчас направился в каюту. Суденко, который вышел из-за него, понял, что работу Кокорин не достал... Что делать весь день?
Сошел на причал, поискал Федоса. Его машина, самая помятая и выносливая, стояла последней в очереди. Кожанки на Федосе не было, какая-то телогрейка с чужого плеча.
– Где твоя кожа?
– Кому-то отдал, - ответил он рассеянно.