Полынья
Шрифт:
– Ефимыч, а как Дик показывает дичь?
– спросил механик с бакенбардами.
– А так...
– Просеков повернулся к нему.
– Лапу вытянет и показывает: вот она...
Механик обиделся:
– Я серьезно...
– Сделает стойку. Лапу подожмет вот так...
– Капитан подогнул руку. Весь вытянется в струнку: хоть убей - ни с места! А сейчас ему надо прыгнуть и лечь, чтоб не попасть под выстрел...
Просеков, подражая собаке, сделал прыжок, едва не свалив с ног Сару, который замешкался и не успел отскочить. Дик, наблюдавший за ним, тоже заметался, не зная, как ему быть: раз хозяин подражал
– Ну, Ефимыч! Если ружьишко не пропьем, постреляем мы...
Просеков, в раздражении поднявшись с пола, угрожающе навис над ним:
– Ты где бобочку купил?
– В Гетеборге. Возле ратуши.
– Плохое место. Сними.
– Не снимается она.
– То есть как?
– Волосы проросли...
Все засмеялись. Просеков задумчиво спросил:
– А как же ты... Ты с женой живешь?
– Ой! Не пускает к себе...
– замахал руками радист.- "Я хочу, говорит, быть молодой, и чтоб ты мне этого не делал..." И заторопился: - Ой, у меня работы столько!..
– Стой!.. Значит, не хочет детей?
– Просеков задумался еще больше. Так и сказала?
– И он сделал движение, будто хотел погладить радиста по голове.
Свинкин, уловив в капитане перемену, начал оправдываться за жену:
– Но ведь какие ей дети, Ефимыч! Ведь она старая совсем...
– Он обеспокоенно поддернул свои сползающие брючки.
– В сущности, если хотите знать, я собирался жениться на девочке...
– Эх!
– проговорил Просеков со страданием.
– Разве думал, что зубов не станет, что нога будет болеть!..
Он открыл каюту, загоняя Дика, и дверь за ними захлопнулась. Свинкин, потолкавшись перед дверью, подался к себе.
– Задумался, - заметил Сара.
– Я раз засекал: целые сутки не выходил из каюты.
– Что с ним?
– Переживает! Вроде бы дочь у него умерла в поселке.
– В поселке? Откуда ей там быть?
– Не знаю.
– Шхеры на чьей вахте?
– На Кокорина.
– А Кокорин умеет шхерами ходить?
– Вряд ли...
От этих слов Судсико стало не по себе. Привыкший выполнять любое задание, в каких бы условиях оно ни отдавалось, он нетерпимо воспринимал всякую неуверенность или незнание в других людях, которым было положено отвечать за свое. Просеков, если болен, должен лечиться, а не править "Кристаллом". А Кокорин, если не может его заменить, обязан потребовать полноценного командора. Состояние Просекова, которого старшина знал по "Агату" совсем другим, а сейчас увидел изменившимся, надломленным наказанием, подействовало на него угнетающе. "С таким командором не то что "Шторм" тащить - можно и "Кристалл" оставить в Полынье".
Постоял в рулевой, глядя, как в море, окутанном мглой, скользит светлое пятно, по которому правил Шаров. Правя, Леха был невозмутим, отстранен от всего, что происходило за его спиной, и, казалось, один занимал здесь положенное место. В сущности, это Леха сегодня спас девушку со "Шторма", сумев каким-то
18
Проснулся от крика птиц.
Отстегнул ремень, которым привязался, чтоб не выпасть из койки. Включил лампочку на переборке: четыре ночи. Значит, в шхерах... Судно так трясло н так трещал в рулевой телеграф, что понял, что не уснет. Когда одевался в темноте, его так прижало между висящих коек, что не мог разогнуться. Опустив руку, уперся в боцманский живот, как в пуховую перину.
– Не спишь, Валя?
– Лежу...
– Дыхание у Кутузова проломилось, словно внутри у него лопнул пузырь.
– Дай рассолу попить.
Суденко поискал под койкой банку с помидорами.
– Сколько краски угробил, - пожаловался Кутузов, хлебая с плеском, обливаясь.
– Двенадцать банок голландских белил, из фарфоровой глины. Достал в Сингапуре, жена просила форточку окрасить - не дал... Зачем?
– произнес он с невыразимым страданием.
– Чтоб они сейчас ободрали по камням!..
– Обойдется, Валя.
– Эх, пропили пароход!
– Кутузов перевернулся на другой бок.
На трапах и в коридоре было пусто. В салоне сидел Данилыч в широких штанах с отвислыми карманами. Он чинил свою старую телогрейку.
– Не спится, Данилыч?
Электрик поднял голову и, вытягивая из ватника нитку, длинную, почти в размах руки, ответил, подмигнув:
– Лампочки горят?
– Горят, Данилыч.
– То-то...
– И стал продергивать нитку обратно.
Вскочил наверх.
Магнитный компас вышел из строя. По освещенной мачте было видно, что "Кристалл" отходит, а компас ничего не показывал: или его замагнитило, или заклинило шпильку, на какой он висел. Гирокомпас не давал отражения в рулевую, на зеркальное стекло. Работал только эхолот, прожигая бумагу линиями искрящихся точек. Судно казалось неуправляемым. Даже двигателей не было слышно. Можно было предположить, что их несет в потоке, возникшем от прилива штормовой воды.
Кокорин включил телефон связи с машиной.
– ПУМУ*, ответьте мостику.
* Пост управления машинной установкой.
В ПУМУ что-то булькнуло, и после долгой паузы послышался голос вахтенного механика:
– Мост, ПУМУ слушает.
– Почему винты не работают?
– Они работают, - отвечал молодой механик не совсем уверенно.
– Нет, не работают! Где Дед?
– Старший механик просил его не беспокоить.
– Немедленно разбудите!
После долгих проволочек Микульчика побеспокоили.
– Почему винты не работают? Я не могу сменить реверс...
– Если винты крутятся, значит, работают.
– Не работают! Ты что, глухой? Машины не слышно.
– Я сейчас запишу свое мнение в судовой журнал, - пригрозил Микульчик.
– Пошел ты со своим мнением...
Положение Кокорина можно было понять. Согласившись на этот рейс, он брал на себя ответственность за судно. Однако не подозревал, что плавание сложится так тяжело. К тому же опасность, хоть он и любил о ней поговорить, была неведома ему, как человеку большой физической силы. А тут его разбудили для дела, и то, что энергия, которую он бережно копил, сейчас расплескивается в пустоту, наверное, и было самое мучительное, что он ощущал.