Полутьма
Шрифт:
Перед Беннеттом на корточках сидела темноволосая девочка в голубом платье, обняв загорелыми ручками загорелые коленки. Ее голубые глаза, такие обманчиво живые, смотрели на него с восторгом.
Он почти в каждый отпуск приезжал в мемориальный сад, и каждый раз при виде Эллы у него перехватывало дух, как после удара в солнечное сплетение.
— Нормально. Работа есть работа, сама понимаешь. — А что-нибудь интересное было?
Она встала, подошла к дереву, обхватила руками нижний сук и стала раскачиваться взад-вперед. Элла была примерно в метре от него, такая же на вид материальная,
— Вчера я попал в переплет, Элла, — откликнулся он.
Он рассказал ей об аварии, наслаждаясь ее реакцией, видом ее широко распахнутых глаз, разинутого в изумлении рта и звуком девчоночьих восклицаний.
Пока они болтали, боль утихла. Ему было хорошо в обществе этой эрзац-сестры, этого призрака, с которым он общался долгие годы. Пускай она всего лишь фантастически сложная, Имитирующая личность голограмма, дух, вызванный к жизни логическими компьютерными схемами, пускай она не более реальна и способна чувствовать, чем изображения на экране у него в куполе, но эта иллюзия удовлетворяла какую-то его глубокую внутреннюю потребность. Она быстро утолила его боль; она пробудила в нем воспоминания.
— Элла! Ты помнишь, я в прошлый раз говорил тебе, что папа болен?
Она кивнула, внезапно посерьезнев:
— Как он?
Беннетт пожал плечами:
— Не знаю. В общем, плохо. Он просто очень старый… Ему уже больше сотни.
«На девяносто лет больше, чем было тебе, когда ты умерла, Элла. Нет в мире справедливости».
— Он снова тебя отчитал?
Беннетт улыбнулся. Чисто детский вопрос! Именно это он и любил в голограмме своей сестры. Элла спросила бы то же самое.
— Нет, Элла. Он по-прежнему также придирчив — то есть критичен. Он постоянно недоволен всем, что бы я ни сделал. Я хотел бы завоевать его уважение, — сказал он, ненавидя себя за это признание. — Он стал очень старым и немощным, но, в сущности, он такой же, каким был всегда.
— Почему ты заговорил о нем, Джош?
Порой программа слишком уж умна, подумал Беннетт. Задала бы Элла этот вопрос?
— Вчера мне позвонил его врач. Отец хочет воспользоваться своим правом на эвтаназию.
Элла нахмурилась. Теперь она сидела на земле, поджав по-турецки ноги и положив ладони на голые коленки.
— Эвта… Что?
— Это значит, что он хочет умереть. Он хочет принять лекарство, которое оборвет его жизнь. Я должен съездить к нему сегодня и поговорить об этом. — Он смотрел в ее большие немигающие глаза. — Ты не понимаешь, да?
Она поджала губы, потом кивнула:
— Думаю, что понимаю, Джош. Ты чувствуешь себя виноватым.
Программа, управляющая имитирующей личность голограммой, была способна к самообучению. За эти годы она запомнила все, что говорил Элле Беннетт, проанализировала его высказывания и интерпретировала их.
— Просто… — Он покачал головой. — Я не хочу этого делать, Элла. Я не могу говорить с ним об этом. Не хочу, чтобы он увидел, что я понимаю, какой ужасной ошибкой была вся его жизнь.
Они так долго
Элла улыбнулась ему.
— Все будет нормально, Джош, — сказала она — Ты помнишь, что ты мне всегда говорил? — Что?
Ее хорошенькое умное личико напряглось.
— Как же это было? Реальность никогда не бывает такой плохой, как нам кажется. Он засмеялся:
— Я запомню это, Элла. Спасибо. Они долго смотрели друг на друга.
Наконец она сказала: «Джош!» — и медленно, не отводя от него взгляда, подняла тоненькую загорелую ручку, протянув к нему пальцы.
Он тоже протянул к ней руку, остановившись в нескольких миллиметрах от кончиков ее пальцев, чтобы не испортить иллюзию. В этом долгом молчании был какой-то контакт, не поддающийся логическому объяснению.
Он уронил руку.
— Мне пора идти, Элла.
Не вставая, она махнула ему на прощание:
— Возвращайся скорее, ладно, Джош?
— Я вернусь.
Он встал, и образ его сестры растаял в воздухе.
4
Было почти десять, когда Беннетт приехал в Мохаве.
Машины в город не пускали, так что он припарковался на маленькой стоянке у городской черты. Садиться в электробус ему не хотелось, и он прошел два километра пешком до городского центра.
По широким улицам сновали горожане, бежавшие трусцой или шедшие неторопливой походкой, трутни-уборщики, которым, похоже, почти нечего было убирать, и дети на самокатах. Жилища по обеим сторонам улицы утопали в зелени садов — эклектичное скопление самых современных куполов, островерхих коттеджей из поддельной древесины в форме буквы «А» и более простых строений из углеродного волокна. Буйная листва тысяч вечнозеленых растений затеняла город, а энергией его снабжали высокие мачты, пронзавшие зеленый шатер и подставлявшие похожие на лепестки энергетические панели жгучему солнцу пустыни.
Оазисный медицинский центр занимал обширную площадь в центре города и состоял из двух десятков полиуглеродных корпусов, соединенных прозрачными проходами либо крытыми галереями и окруженных затейливыми садами. Беннетт прошел по аллее в больницу, обратился в регистратуру; и его направили по длинным коридорам в кабинет доктора Сэмюэлса.
Не успел он постучать, как дверь автоматически отворилась. Он шагнул в кабинет.
— Мистер Беннетт! Я рад, что вы смогли приехать. Садитесь, пожалуйста.
Сэмюэлс, такой же раскованный при личном общении, как и сегодня утром, встал из-за стола и уселся на подоконник, глядя на холмистый зеленый ландшафт. Беннетт сел во вращающееся кресло и повернулся лицом к врачу.
— Я понимаю ваши чувства, мистер Беннетт…
— Мой отец болен вот уже год, — услышал Беннетт свой голос. — У меня было время смириться с неизбежным.
Сэмюэлс кивнул:…
— Я знаю, что это всегда трудное решение для любящих людей. Не знаю, как вы относитесь к эвтаназии в этическом смысле, но если вы хотите, чтобы я обрисовал вам законную сторону дела…