Полуночный Сокол
Шрифт:
— Она красавица, — сказал он присевшему рядом Аппиусу.
— Да, красавица и мое сокровище, Бэйн. Лия очень мила, отважна и безрассудна. Вся в мать. — Аппиус на секунду замолчал. — Ее мать сожгли на костре вместе с пятьюдесятью другими еретиками. Говорят, они задохнулись от дыма раньше, чем до них дошло пламя. Но даже если и так, это все равно страшная смерть.
— Кто такие еретики? — спросил Бэйн. Аппиус покачал головой:
— Эта религия, сынок, абсолютная бессмыслица. Моя жена увлеклась культом Древа, который в Камне запрещен. Он проповедует жизнь в гармонии
— А что, эти старейшины могут расправиться с человеком? — Могут. Они нанимают убийц, которые находятся под покровительством старейшин и называют себя Рыцарями Города. Они жестокие и безжалостные, арестовывают людей и приводят их на суд старейшин.
— А почему им не препятствует император?
— Зачем ему препятствовать? Большинство арестованных — бывшие сторонники республики, почти все они протестовали против расширения империи путем завоевательных войн. Согласно культу Древа, любая война — зло.
— Ерунда какая! — воскликнул Бэйн, — Без войны не будет славы!
— Правильно! Кем должен был стать я? Сапожником или кузнецом? Но чтобы уберечь Лию от опасности, мне пришлось привезти ее сюда, чтобы переждать, пока Кровавые Монахи сами не потеряют власть. Тогда мы и вернемся в Город.
— А чему поклоняются эти Монахи?
— Самому Городу. Они утверждают, что Город — это божество, вечное и святое. Все остальные божества — лжепророки, созданные нецивилизованными народами.
Аппиус взглянул на Бэйна:
— Парень, а чему поклоняешься ты?
— Ничему. Может быть, только собственной силе. А ты?
— Я верю, что на земле есть сила выше человеческой. Мне хочется в это верить, иначе выходит, что мы — просто бессмысленные существа, которые мечутся туда-сюда без всякой цели. Но хватит философствовать. Я забронировал для вас места на торговом корабле, который отплывает завтра. Бануин предложил переправить мои письма. Если хочешь, я могу дать рекомендательные письма и тебе, чтобы было где остановиться.
— Я найду где остановиться, генерал. Не беспокойтесь. И я не собираюсь задерживаться надолго: провожу Бануина, как и обещал его матери, немного осмотрюсь и вернусь домой. Я уже соскучился по горам.
— Мне бы очень хотелось увидеть горы ригантов, — сказал Аппиус, — говорят, они прекрасны! — Он вдруг загрустил. — Боюсь, их увидят уже мои потомки, когда армия Города снова придет покорять север.
— Разве Когденово поле ничему вас не научило?
— Камень нельзя ничему научить, — вздохнул Аппиус, — огромная самонадеянность — вот наш главный недуг. После Когденова поля у Джасарея появились другие проблемы, и Коннавар поступил очень разумно, вернув ему знамена армии Пантер. Народу Джасарей это преподнес как знак раскаяния
— Исход будет тем же.
— Понимаю, почему ты так считаешь, но, как старый солдат, я с тобой не соглашусь. Валанус зашел слишком далеко и слишком быстро. У него было только пять армий Пантер — примерно пятнадцать тысяч человек. К моменту битвы колонны с продовольствием были отрезаны, и солдаты пять дней ничего не ели. И даже в таких условиях они убили шестнадцать тысяч человек. А Джасарей вернется не с пятнадцатью тысячами, скорее, у него будет сорок тысяч человек, и он поведет их сам.
— Но он уже старик, — насмешливо сказал Бэйн. Аппиус улыбнулся и покачал головой:
— Как самонадеянна молодость! Да, он старик, но этот старик еще не проиграл ни одной битвы. Генералу не нужна быстрота юности, чтобы увидеть слабое место в рядах противника или правильно спланировать ход битвы. Ему нужны умение, сноровка и стальные нервы. Джасарей обладает всеми этими качествами и уж точно не допустит, чтобы отрезали колонны с провизией. Он будет двигаться медленно и очень осторожно. Так что наслаждайтесь своими горами, пока они еще ваши!
Ночью на Ассию обрушился ужасный шторм, оглушительно гремел гром, сильный ветер и дождь хлестали город. Черепица слетала с крыш, а в северной части обрушился амбар, убив двух лошадей. Утреннее небо было пасмурным и мрачным, на западе зловеще сверкали молнии. Бэйн нервничал из-за предстоящей поездки, но держал свои страхи при себе. Бануин почти не разговаривал, он замкнулся в себе, и вид у него был все еще затравленный. Бэйн несколько раз пытался его разговорить, но Бануин отвечал односложно и отсиживался в своей комнате или сидел на балконе и всматривался в море.
— Не знаю, что с ним происходит, — сказал Бэйн Лии. Был поздний вечер, и они сидели в саду под навесом и смотрели на дождь.
— Никогда не видел его таким. Он будто где-то далеко.
— Я пыталась с ним поговорить, — сказала Лия, — но он даже не посмотрел на меня. Может быть, я сказала что-то не так?
— Наверное, он все еще не оправился от болезни или ноет сломанная рука, — предположил Бэйн, — он всегда боялся физической боли и, имея маму-знахарку, никогда не болел подолгу.
— Ты любишь его, но он тебя огорчает.
— Ну да, он меня стесняется. Он хочет покончить со всем, что связано с ригантами. Мы ведь дикари, и такому, как я, не место в Городе.
— Ах, Бэйн, это не вы дикари, а мы. Я слышала, что ты прошлой ночью говорил о наготе. Ты прав. Исповедуя культуру половых отношений, мы захватываем чужие земли, порабощаем женщин и мужчин, убиваем детей… Мы хуже любых дикарей, Бэйн. То, что мы творим, настолько безнравственно, что не имеет оправдания. — Лия грустно улыбнулась. — Бануин хочет в этом участвовать? Пусть! Лично я бы лучше отправилась в горы и жила среди тех, кого мы называем дикарями.