Полуночное солнце

Майер Стефани

Я уставился прямо в полные любопытства глаза Джессики, и она нервно отвернулась, подхихикнув девушке, с которой сидела рядом.

"Хмм… Наверное, лучше держаться Майка. Синица в руках..."

— Джессика анализирует всё, что я делаю, — наябедничал я Белле. — Потом она выложит тебе результаты.

Я подвинул тарелку с едой — оказывается, это была пицца — обратно к ней. Пора начать серьёзный разговор, но как? Былое недовольство вернулось, когда я мысленно повторил

её слова: "Гораздо больше, чем я ему. И я не знаю, что с этим делать".

Она откусила от того же куска пиццы и с той же стороны, что и я. Меня поразила её доверчивость. Конечно, откуда ей было знать, что я ядовит. Нет, еда с одной тарелки не могла ей повредить, но я всё же ожидал, что раз она знает, что я — нечто иное, чем она сама, то и

относиться ко мне она должна как к чему-то иному. А Белла этого не делала — никогда не подчёркивала разницы...

Как бы мне так помягче начать...

— Значит, официантка была симпатичной?

Она снова выгнула бровь. — Хочешь сказать, что ты не заметил?

Как будто какая-нибудь другая женщина могла отвлечь моё внимание от Беллы! И что это она сегодня одни глупости мелет!

— Нет, я не обратил внимания. У меня было полно, чем занять мысли. — И не в последнюю очередь тем, как мягко облегала её та тонкая блузка...

Хорошо, что сегодня на ней этот уродливый свитер.

— Бедная девушка, — улыбнулась Белла.

Ей понравилось, что я совсем не заинтересовался официанткой. Это мне было вполне понятно. Сколько раз я сам воображал Майка Ньютона размазанным по стенке кабинета биологии?

Она не была в состоянии постичь одной вещи: её человеческие чувства, плод семнадцати коротких смертных лет, не могли равняться по силе со страстью бессмертного, которая росла во мне целое столетие.

— Кое-что из того, что ты сказала Джессике… — Я больше не мог сохранять спокойно-небрежный тон. — М-м... словом, мне это не понравилось.

Она немедленно заняла оборонительную позицию.

— А ты как хотел? Нечего было шпионить. Сам знаешь пословицу про тех, кто подслушивает.

Пословица гласит: "Тот, кто подслушивает, добра о себе не услышит".

— Я честно предупреждал тебя, что буду слушать, — напомнил я.

— А я честно предупреждала, что тебе не понравится кое-что из того, о чём я думаю.

А, она вспомнила про то, как я заставил её расплакаться. От стыда и раскаяния я хотел провалиться сквозь землю. Даже голос охрип.

— Да, предупреждала. И всё-таки ты не совсем права. Я хочу знать всё, о чём ты думаешь. Я только не хочу... ну... есть некоторые вещи... я не хочу, чтобы ты о них думала.

Опять полуправда-полуложь. Я обязан был ей сказать, что она не должна испытывать ко мне нежных чувств. Но как же мне хотелось, чтобы она любила меня! Ещё бы мне

этого не хотелось!

— Это большая разница, — проворчала она, покосившись на меня.

— Но это неважно, я не о том хотел...

— А о чём?

Она наклонилась ко мне, поставив локти на стол и положив шею на сложенные чашечкой ладони. Я отвлёкся — опять она заворожила мой взгляд. Какая у неё, должно быть, нежная кожа...

"Не отвлекайся", — скомандовал я себе.

— Ты и вправду думаешь, что я нравлюсь тебе больше, чем ты мне? — спросил я. Ну и вопрос! Звучало-то как по-дурацки, слова какие-то нелепые...

Её глаза расширились, дыхание перехватило. Она быстро-быстро заморгала и отвернулась. Воздух с шумом, короткими толчками вырывался из её груди.

— Опять ты?.. — еле слышно прошептала она.

— Что?!

— Ослепляешь меня, — призналась она, насторожённо поднимая на меня глаза.

— О...

Хмм... Не уверен, что могу что-либо с этим поделать. И тем более не уверен, что хочу с этим что-то делать! Я ослепляю её? Прекрасно! Значит, я всё ещё на это способен! Хочу и буду ослеплять! Вот только дальнейшему течению беседы это только мешало.

— Не твоя вина, — вздохнула она. — Ты ничего не можешь с этим поделать.

— Ты на мой вопрос отвечать собираешься? — Пусть не пробует отвертеться!

Она уставилась в стол. — Да.

А дальше — молчок.

— Что "да"? Ты собираешься отвечать или — да, ты действительно так считаешь? — нетерпеливо спросил я.

— Да, я действительно так считаю, — сказала она, не глядя на меня. В голосе её звучала едва заметная печаль, на щеках снова вспыхнул румянец, а зубы принялись терзать губу.

И тут я понял, насколько трудно ей далось это признание — ведь она искренне верила в это. А я выказал себя форменным трусом! Да чем же я лучше Майка? Я, как и он, вынуждал её признаться в своих чувствах прежде, чем признался ей в своих собственных! И неважно, что мне казалось, будто я чётко дал ей понять, пусть и без слов, чт'o чувствую по отношению к ней. Мне не удалось донести это до неё, так что — какие могут быть мне оправдания?

— Ты считаешь неправильно. — Я вложил столько нежности в эту фразу, что она просто обязана была её расслышать.

Белла вскинула на меня непроницаемые глаза. По ним ничего нельзя было прочитать.

— Ты не можешь этого знать, — прошептала она.

Она думала, что я недооцениваю её чувства, поскольку не могу прочитать подтверждения им в её мыслях, но на самом деле она недооценивала мои.

— Что заставляет тебя так думать? — допытывался я.