Полнолуние
Шрифт:
Да, кстати: что до телевидения, то этого верного друга всех домохозяек дед называет дешевой и настырной шлюхой, готовой с ходу отдаться тому, кто заплатит первый. И подчас мне кажется, что в его словах есть добрая толика истины. Мне он тоже не рекомендует слишком уж увлекаться ящиком для идиотов. Именно рекомендует – дед никогда и ничего мне не запрещал и не запрещает. Только советует и подсказывает. За что и люблю его безумно.
И еще я его люблю потому, что он такой же, как я.
Я вошла в кабинет и аккуратно прикрыла за собой чуть скрипнувшую дверь. Дед в старой бархатной куртке со шнурами и атласными манжетами сидел за своим огромным письменным столом. Настольная лампа под зеленым шелковым абажуром бросала на стол мягкий отсвет. На стенах поблескивало оружие. Седина на дедовой голове тоже матово
Дед у меня такой. Своеобразный дед.
На столе были аккуратно разложены старые любительские фотографии разных форматов и какие-то пожелтевшие от времени бумаги. В данный момент с помощью большой древней лупы в латунной оправе на длинной деревянной ручке дед внимательно изучал один из снимков. У него в кабинете мерено-немеренно эдаких забавных антикварных вещиц – и на полках, и в шкафах, в шкатулках и на столе. Часть из них чудом сохранилась от нашего дореволюционного богатства, а остальное дед прикупал здесь и за рубежом во время своих неисчислимых путешествий на протяжении всей жизни. Он обожает старинные вещи. Время от времени что-нибудь забавное и стоящее, кстати, весьма и весьма дорогое он подносит мне в качестве неназойливого подарка-сюрприза.
Так, например, после того как я более чем успешно сдала вступительные экзамены в универ (между прочим – без взяток и блата), дед где-то раздобыл, а может быть, просто вынул из сундуков, хранящихся здесь же, на чердаке, и подарил мне большую, сантиметров тридцать в высоту, куклу-балерину в старинном наряде пастушки-пейзанки времен короля Людовика. Кукла грациозно стоит на одной ноге на небольшом ящичке палисандрового дерева, в котором находится хитроумный механизм. Сие великолепие прикрыто старинным же стеклянным колпаком. Когда снимешь колпак и заведешь пружину механизма фигурным бронзовым ключиком, из ящичка нежно звучит мелодия менуэта, а кукла начинает, вращаясь, танцевать и изящно, совсем не механически нагибается в разные стороны. Судя по надписи на гравированной серебряной табличке, привинченной ко дну ящичка, сей удивительный механический гомункулус был изготовлен в Цюрихе часовых дел мастером с непроизносимой для меня немецко-швейцарской фамилией аж в 1802 году. Даже странно, потому что кукла выглядела как новенькая. И я решила (не говоря об этом деду, чтобы обидеть), что это просто современная подделка под старину. Но все равно от подарка я была в диком восторге. Привезла его в Москву и поставила на письменный стол в своей комнате. А потом как-то следующей весной ко мне в гости заявилась Алена со своим очередным кавалером. Кавалер оказался каким-то крутым импортным бизнесменом родом из столь удачно объединенной Горби Германии, и когда он случайно увидел мою куклу, то едва не упал в обморок. От восхищения и зависти. Он долго разорялся, размахивал руками, брызгал слюной и от волнения невпопад вставлял немецкие слова в свой чудовищный английский. В результате его сумбурного спича выяснилось следующее: во-первых, его семья и он в частности давно коллекционируют старинных заводных кукол; во-вторых, это – уникальный экземпляр работы известнейшего мастера, а в-третьих, он лично готов мне за нее заплатить, не отходя от кассы, аж (экая щедрость!) целых триста североамериканских долларов.
На что я ему гордо ответствовала на превосходном английском, что: во-первых, кукла не продается, потому что это подарок от любимого человека (что
Ладно.
Я девушка упорная и не поленилась тайком отнести куклу одному дедовому знакомому, работающему в антикварной комиссионке, – на проверку и оценку. Лысый старикан, увидев чудесную балерину, затрясся не хуже тевтона, стал гладить мою куколку, как старый эротоман, и с ходу предложил ее продать. Я, естественно, сказала, что вещица не продается. Но тем не менее поинтересовалась, сколько она может стоить. На что он долго хмыкал, мыкал и телился, пока я не пригрозила пожаловаться деду, что он пытается нагло надуть внучку давнего и уважаемого клиента. Только тогда он раскололся и сказал, что подобная кукла того же мастера, но в худшем состоянии, два года назад была продана на аукционе в Англии за три с половиной тысячи вечнозеленых.
Вот так-то. Все немцы – жулики.
А кукла так и стоит у меня в московской квартире на столе, постоянно напоминая о любимом деде. Что-что, а доставлять приятное дамам он умеет. Это – врожденное.
Дед наконец оторвался от своего занятия и посмотрел на меня поверх узких очков в тонкой позолоченной оправе.
– Ты почему не спишь? – спросил он.
– Да так… Чего-то совсем не хочется, – ответила я, с ногами забираясь на старый кожаный диван – мне единственной это позволяется. Рядом я положила сверток в пакете. Клянчить снотворное я пока не решалась.
Дед неопределенно хмыкнул и молча вернулся к разглядыванию фотографии. Потом что-то написал на чистом листке бумаги своим четким бисерным почерком.
– Ты никак мемуары собрался писать, дед? – спросила я.
– Неужели ты считаешь меня настолько старым? – ответил он вопросом на вопрос.
Отложил лупу и снова посмотрел на меня.
– Старым я тебя при всем желании никак считать не могу, – сказала я. – Ты у меня – настоящий мужчина. В расцвете сил. Другим сто очков вперед дашь. К тому же ты прекрасно знаешь, как сохнут по тебе абсолютно все мои подруги. Просто спасу нет.
– Комплименты? К чему бы это? – Он иронично улыбнулся. – Сдается мне, Станислава, что ты пришла ко мне не просто второй раз пожелать спокойной ночи. А с какой-то просьбой.
Да, деда на мякине не проведешь.
– Ну, как сказать… – уклончиво произнесла я.
– Кофе будешь пить? – мягко спросил он.
– Нет, спасибо.
– А я, пожалуй, выпью.
Он развернулся в кресле к небольшому квадратному столику, примостившемуся у стены, чиркнул спичкой и зажег спиртовку, на которой стояла маленькая джезва. Дед, сколько я себя помню, всегда готовит себе кофе прямо в кабинете, когда напряженно работает. Он считает нерациональным тратить свое драгоценное время на походы в кухню.
– У тебя все в порядке, Станислава? – спросил он, колдуя над спиртовкой.
– Да все о'кей, дед! Век воли не видать, в натуре семь копеек! – бодро ответила я.
– Интересно, откуда у тебя прорезалось такое невероятное арго, Станислава?
– Откуда, откуда… Оттуда, из милиции, – проворчала я.
– Что-то я не заметил, чтобы Петр Петрович разговаривал на таком языке, – спокойно сказал дед.
– Кто разговаривал? – не поняла я сразу.
– Терехин. Майор, который с тобой беседовал в милиции.
– А-а, этот…
– Кстати, о чем он тебя там расспрашивал? – Дед повернулся и уставился на меня пронзительным взглядом ярко-синих глаз. Дед сейчас мне живо напомнил осатаневшего от подозрений милицейского майора.
Я пожала плечами:
– Как я полагаю – примерно о том же, о чем и тебя вчера днем. Где была, когда вернулась, что видела, не заметила ли чего-нибудь эдакого, подозрительного… Про дядю Игоря расспрашивал… В общем, чего и говорить: ты теперь сам знаешь, как все это малоприятно. К тому же получается, что в настоящий момент половина нашего дивного семейства весьма странно связана с этими убийствами. Тебе не кажется, дед, что рядом с нами стало очень и очень сыровато – одно мокрое дело за другим? Что происходит, дед?