Полнолуние
Шрифт:
Тот, кто прятался в саду, исчез.
Все произошло в течение нескольких секунд. Но мне они показались вечностью. Я перевела дыхание. Оказывается, я даже дышать забыла. Помотав головой, я снова уставилась на сад. Ничего особенного я не увидела – обычная ветреная ночь. Я тихо задернула штору и юркнула в постель. Что же это такое было? И было ли вообще? Не померещилось ли оно мне от усталости и переживаний? Я уже ничего толком не понимала. Вполне могло померещиться после сегодняшнего славного денька. Ладно. В конце концов – дом на сигнализации, двери и окна крепко заперты. Никто сюда незамеченным не проникнет. Я повернулась на бок, натянула простынку на голову и закрыла глаза.
У меня еще мелькнула мысль, что теперь-то мне точно обеспечена бессонная ночь. Но внезапно навалилась такая смертельная усталость, что
Но об этом я смутно подумала, уже стремительно проваливаясь в глубокий, темный, как вода в Марьином озере, сон.
Глава 30. УБИЙЦА
За шумом ветра и шелестом листвы звука шагов было совершенно не слышно.
Сутулая косматая фигура с уродливо вытянутым вперед огромным оскаленным рылом неуклюже и в то же время по-своему грациозно одним прыжком преодолела невысокий старый забор, ограждающий участок старого Бутурлина: слева, в том месте, где к ограде вплотную подступал лес. Чудовище, то и дело оглядываясь по сторонам и чутко ловя запахи и звуки, приносимые ветром, быстро углубилось в невысокий, но густой осинник с редкими купами березок и островками небольших полян. Почти не отрывая ног от травы, оно скользящим шагом продвигалось вперед, плавно огибая стволы и нагибаясь под ритмично качающимися от ветра ветками. Когда чудовище, выходя из темноты, попадало в полосу лунного света, густой мех, покрывающий все тело и голову и кажущийся во мраке почти черным, сразу приобретал серебристо-палевый оттенок, напоминая шкуру матерого седого волка.
Время от времени вздергивая вверх голову, чудовище, не замедляя шага, издавало сдержанное, горловое урчание; в нем ясно слышалась немыслимая злоба и страстное, но пока что неудовлетворенное желание.
Желание убивать.
Те смутные, разрозненные, с калейдоскопической быстротой сменяющие друг друга образы-картинки, в которые сейчас превратились мысли обычного человека в его изменившемся, перестроенном чужим Разумом мозгу, сводились к двум достаточно простым влечениям.
Во-первых, он чувствовал – и более того, отчетливо видел внутренним взором, – что в доме, от которого он только что убежал, повинуясь безотчетному, но всегда верному инстинкту, находится некто, которого он должен убить. И обязательно убьет – рано или поздно. Причина, по которой он должен был его убить, разумеется, существовала, но в данный момент она не представляла для него реального интереса. Он просто должен был убить. Сейчас же он не убил его и убежал прочь только потому, что этот некто находился в защищенном, уютном и теплом человеческом жилище. А чудовище подсознательно знало, что ему нужно нападать на свои жертвы только в привычном, знакомом лесном пространстве. В крайнем случае, как он это сделал несколько часов назад, в укромных уголках больших дачных участков. И только ночью. Любой дом для него – чуждая территория, таящая потенциальную опасность.
Никто из будущих жертв не должен даже догадываться о его существовании в этом облике. А тот, кто его все же увидит, – увидит последний раз в жизни. Это было непреложным законом его существования.
А во-вторых, он так же остро ощущал (как всегда, сам не зная почему), что в доме, от которого он убежал, таится некая опасность, которая рано или поздно встанет на его пути. Опасность в лице конкретного человека. И опасность смертельная, потому что человек этот начинает догадываться о его существовании. Точнее о том, кем он становится, когда снова возвращается из оболочки чудовища в не менее привычный для него человеческий облик.
И как только перед его внутренним взором возникло лицо этого человека, его охватила бешеная, неистовая злоба. Он не испытывал и грана страха, хотя понимал, насколько этот человек для него опасен.
Нет, он ощутил только злобу и жажду убивать.
Жесткая, длинная шерсть на загривке чудовища вздыбилась, глаза расширились, пылая, словно раскаленные угли, а из уголка пасти вытекла тонкая струйка слюны. Чудовище на секунду приостановилось на краю пойменного луга, поросшего высокой густой травой, и воздело к ночному небу мощные узловатые лапы, увенчанные длинными острыми когтями. Раскрыло зубастую пасть и испустило пронзительный, нечеловечески злобный вой, сразу
Все тот же безошибочный инстинкт подсказывал ему: сейчас надо уходить подальше, потому что здесь небезопасно. Он чувствовал, что из преследователя он может превратиться в преследуемого.
В жертву.
Чудовище мгновенно сорвалось с места и, слегка пригнувшись, стремительно и бесшумно рвануло вперед. Оно миновало луг, добежало до пологого песчаного берега речки Сутянки и, не останавливаясь, влетело в холодную воду. Через несколько минут, переплыв речку, оно вылезло на другой берег реки. По-собачьи встряхнулось, подняв целый веер брызг, и снова побежало, никуда не сворачивая, – прямо в лес, где чистые стволы березок мерцали на фоне непроглядно-темного ельника.
Ровный безостановочный бег, продолжавшийся полчаса, ничуть его не утомил: все так же мерно вздымалась и опадала широкая грудная клетка, ритмично билось огромное сердце, и кроваво-красные глаза по-прежнему горели жаждой смерти.
Чудовище смутно ощущало, что ему непременно нужно убить кого-нибудь сегодня же ночью – в противном случае оно не сможет вернуть себе человеческий облик. Так действовала заложенная в него чужим Разумом программа.
Время от времени оно резко останавливалось и принюхивалось, превращаясь в неподвижный уродливый силуэт. Жуткий монстр задирал голову к звездному небу, жадно впитывая тончайшие запахи, которые приносили порывы ночного ветерка, либо, принюхиваясь, наклонял уродливую морду к самой траве. Определив направление, чудовище рвануло с места и вновь продолжило свой целеустремленный бег, подобный бегу бестелесного призрака – символа ночи и смерти.
Оно миновало большое некошеное поле, оставляя темную дорожку в росистой траве, по диагонали пересекло узкую грунтовую дорогу и побежало вдоль нее, по-прежнему принюхиваясь к уловимому только его острейшим обонянием запаху, который нес ветер.
Запаху его будущей жертвы.
Как ни странно, Александра Полтева, бывшего колхозника, а ныне фермера на вольных хлебах, и его жену Олю спасла от смерти страсть Полтева к темному тверскому пиву.
Как раз сегодня тверское пиво завезли в маленький колхозный магазинчик. Полтев успел, забрал последнюю дюжину перед самым закрытием, когда ближе к вечеру приехал на своей расхлябанной "пятерке" выпуска восемьдесят девятого года на центральную усадьбу колхоза "Октябрьский". Полтев прикатил по делу: проверить, как идет ремонт недавно приобретенного им по случаю грузовика. Грузовик – бортовой ГАЗ-66 – Полтев купил по дешевке на распродаже армейского имущества в гарнизоне под Калугой. Машина, естественно, была уже не новая. На новый грузовик денег пока не хватало, хотя дела у Полтева, в отличие от остальных немногочисленных фермеров в их районе, шли хорошо: долгов у него не было, за прошлый год он вполне прилично заработал, продав на мясо выращенный скот, и через год планировал даже вернуть взятый кредит.
Пробег у грузовика был ерундовый, всего двенадцать тысяч, но "газон" простоял законсервированным на армейском складе почти четыре года. То есть давненько не был в хозяйских руках. Полтев решил не скупиться и сразу же отдал его на профилактический ремонт друганам – знакомым механикам с колхозной автобазы. Втроем они, кстати, и порешили купленное пиво в холодке, на заднем дворе автобазы, заросшем крапивой и заставленном ржавой раскуроченной сельхозтехникой. Пили, сидя за вкопанным в землю деревянным столом под старым кряжистым кленом, дававшим плотную густую тень. Хотя сначала Полтев хотел отвезти пиво домой: день выдался на редкость жаркий, душный, и он мечтал вечерком посидеть в саду с кружечкой пива под воблу. Но ремонт грузовика практически был закончен, оставалась лишь кое-какая мелочевка, и грех было не обмыть с хорошими мужиками славно проделанную работу. Тем более что дело было в пятницу, в хозяйстве у Полтева был полный порядок: дети – пятилетний Александр-младший и семилетняя Леночка – гостили в Алпатове у тещи, скотина была напоена-накормлена, и до утра никаких срочных дел не предвиделось. А если бы они и возникли, то жена Оля вполне могла управиться на ферме и без него. Так решил для себя Полтев, когда, прикончив пиво под домодельную вяленую плотву, механики дружно предложили повысить градус. То есть перейти на родимую водочку.