Полночный путь
Шрифт:
— А если их будет больше трех десятков?
— А плевать! — мотнул головой Гвоздило. — Мы их летом побили, и сейчас побьем…
— Эт кто, кого побил?! — встрял Звяга.
— Ты, Звяга, шибко привередлив! — весело воскликнул Гвоздило. — Две сотни калек и толпа неумелых ополченцев держались целое лето против многотысячного войска… Это, разве, не победа?!
До устья Десны оставалось верст десять, когда Гвоздило приказал сворачивать в могучий, вековой сосняк. Шарап проворчал:
— Умно… Если нас в устье встречают, то нам лучше быть на свежих конях…
Снегу было уже много, а потому далеко в лес не углублялись; остановились у первой же сухостойной сосны. Сосна засохла,
— Может, зря, коней распрягли и расседлали?
— Ничего не зря… Нас много, место для обороны удобное, а кони лучше отдохнут, расседланные да распряженные.
Пока варился кулеш, дружинники сходили в недалекий ельник, нарубили лапника, и выложили на снегу мягкую и теплую постель на всех. Кулеш хлебали уже в сумерках. Дохлебав кулеш, и принимая от матери Батуты кружку горячего меда, Шарап сказал Гвоздиле:
— Первую стражу пусть стоит твой дружинник, а уж вторую и третью, стоять будем мы со Звягой…
Гвоздило досадливо дернул плечом, сказал:
— Мои и так засиделись, пусть сами стражу стоят…
Шарап веско выговорил:
— Твои, сплошь, стрельцы паршивые. А мы со Звягой, в случае чего, стрелами любую ватагу сдержим, пока твои будут глаза продирать да мечи вынимать…
— И то верно… — пробормотал Гвоздило.
Согревшись горячим медом, все разбрелись спать. Дружинники разобрались парами; на одну шубу улеглись, другой укрылись — никакой мороз не возьмет!
Ночь прошла спокойно. Стоявший последнюю стражу Шарап даже и не посетовал на излишние предосторожности; предосторожности никогда не бывают излишними. Когда он будил женщин, готовить кулеш, зашевелились дружинники. Зябко ежась, потянулись к костру. Все ж таки со сна мороз пробирал. Гвоздило послал двоих в разъезд. Матерые вояки молча оседлали коней и канули в предрассветный сумрак. Еще не дохлебали кулеш, когда вернулся разъезд. Старший скупо доложил, что впереди на четыре версты — никого.
Не мешкая, но и без суеты, запрягли и оседлали коней, выехали на лед. Гвоздило, горяча коня, подскакал к Шарапу и Звяге, проговорил, скаля в хищной усмешке зубы:
— Чует мое сердце, щас нарвемся… Вы, кажись, с седла тоже неплохо стреляете?..
Шарап скупо кивнул.
— Ну, так вот; в сшибку не лезьте, держитесь сбоку и позади нас, и только стреляйте, стреляйте! Я слыхал, среди Рюриковых дружинников хороших стрельцов нету… Так что, перевес за нами будет, сколько бы их ни было…
Шарап придержал коня, дождался обоза, крикнул:
— Огарок, Прибыток, и вы, пацаны, доставайте самострелы, и, если что, стрел не жалеть!
Едва проехали верст пять, как вдруг появились разъездные, яростно нахлестывавшие коней. Гвоздило поднял руку, рявкнул:
— В лаву! На всю ширину реки! — дружинники умело развернулись в лаву. Только лава шибко уж жидкой оказалась. Но, похоже, Гвоздилу это не смутило.
Шарап со Звягой приготовили луки, мимоходом посетовали, что из самострела стрелять с седла шибко трудно. Река тут текла прямо; впереди, шагов на четыреста, расстилалось ровное пространство. А вот и преследователи. Десятка четыре. Вывернулись из-за поворота, и, увидя врага, начали умело разворачиваться в лаву, вырвавшиеся вперед — придерживали
— Ну вот, на двух меньше!..
Посылая стрелу за стрелой, Шарап не уставал дивиться хладнокровию матерых вояк, Романовых дружинников. Они стояли, будто вмороженные в лед, уперев длинные копья в стремена, и будто не неслась на них лава, вчетверо большей численности. Но чем больше приближалась лава, тем больше ее разреживали стрелы Шарапа и Звяги. Осталось полсотни шагов до сшибки, а на льду уже лежал чуть ли не десяток убитых. И тут Гвоздило поднял руку, что-то проорал — дружина сорвалась с места сразу в галоп, и ринулась на Рюриковых дружинников, на скоку сжимаясь в плотный кулак. И ведь уловка удалась! Кулак прошиб лаву, будто хлипкую глиняную стенку, оставив на льду не менее шестерых врагов, и пронесся дальше, осаживая, и разворачивая коней. А оставшиеся в живых Рюриковы дружинники ничего не поняли; ослепленные снежной пылью, и призраком победы, ринулись к обозу. Тут уж и Шарапу со Звягой стало не досуг, дивиться воинским искусством Гвоздилы. Им пришлось уворачиваться от двоих, мчащихся прямо на них с копьями наперевес. Увернулись. Пацаны не оплошали — четверо свалились под копыта коней. Перед санями метались, и что-то орали Батута с мечом и Ярец с молотом. Незамедлительно Шарап со Звягой принялись бить в спины из луков, а тут и Гвоздило с дружиной подоспели; развернувшись широкой лавой, они неслись на опешивших Рюриковых дружинников. Те даже не успели коней разворотить, и разогнаться для сшибки, как на них налетел будто вихрь. Оставшиеся в живых, не более десятка, порскнули в разные стороны, будто воробьи от брошенного камня.
Шарап и Звяга подъехали к Гвоздиле. Тот, сжимая в руке обломок копья, сломавшегося в аккурат перед самой рукой, орал:
— Никого не преследовать! Добычу собрать, коней переловить! Да быстрее же!..
Опамятовав, Гвоздило отшвырнул обломок копья, выругался, посетовал:
— Такое копье было… Три года дерево для древка выдерживал…
Шарап покрутил головой, сказал:
— А ты, я гляжу, и в конном бою знатный воин…
Гвоздило самодовольно ухмыльнулся, и высказал ответную похвалу:
— А я гляжу, у вас достойная смена подрастает… Пацаны-то, ваши?
— На-аши… — протянул Шарап. — Только те двое, что постарше, Батутовы подмастерья.
Дружинники сноровисто переловили коней, собрали оружие. Четырнадцать коней, навьюченных оружием, подвели к Шарапу и Звяге. Не скрывая изумления, один дружинник сказал:
— Мы сочли побитых стрелами — получилось четырнадцать. Это ваша добыча…
Гвоздило равнодушно пожал плечами:
— Сколь помню, у кого стрельцы лучше, тот в сече и побеждает… — подняв руку, он раскатисто проорал: — Тро-огай! — обоз и дружина на рысях помчались дальше.
Когда впереди завиднелся заснеженный простор Днепра, почти все испустили могучий вздох облегчения. Вниз по течению, сколь хватало глаз, не виднелось ни души, но зато ближе к правому берегу явственно виднелся укатанный зимний путь. Война войной, а жизнь продолжалась. Кто-то торил уже путь в разоренный Киев, кто-то из киевлян наладился либо за товаром, либо на новое место жительства. Что было на руку беглецам; следы затеряются среди других. Отсюда у беглецов два пути, а через четыре дня пути будет уже аж восемь. Лишь бы коней не запалить…