Полк прорыва
Шрифт:
— Сейчас, наверное, нет.
— Да, слишком много времени прошло.
— Я не это хотел сказать.
— Все равно. Урок я получил достойный.
— Но ведь вы не обязаны были…
— Вот-вот, теперь ты, комиссар, сказал самое главное. Не обязан! Верно. И этим можно оправдать себя. Но и похоронить самое святое.
Демин слушал его, прикрыв глаза, словно прищурился от яркого света, и молча кивал седой головой, как-то очень гордо посаженной на тонкой жилистой шее. Потом вдруг произнес:
— Завидую я вам, товарищ генерал!
— Но чему?
— Как «чему»? Наверное,
Генерал поинтересовался, где проживает сейчас Неладин.
— Я теперь вместе с комиссаром.
Генерал не удивился, а просто задумался.
…Демин и Неладин погостили в Москве два дня и уехали, а Шорников долго не мог примириться с мыслью, что их нет рядом. Расстались, наверное, надолго, и снова он одиноко бродит вечерами по многолюдным улицам большого города, не находя того человека, к которому в любое время можно прийти и, как перед отцом, поисповедоваться. Как будто и не замкнуто живет, но старых друзей не оказалось рядом, а новых приобрести не так-то просто. Много товарищей… Но это совсем не то. Перед товарищем надо раскрывать душу, а друг и без этого все видит, все понимает.
Было душно, хотя солнце давно зашло. В раскрытое окно кабинета вползали пары горячего гудрона. По шоссе пробегали, шелестя шинами, машины, создавая такой звук, будто разматывали киноленты.
Подставив голову под струю из крана в умывальнике, Шорников почувствовал некоторое облегчение, можно было продолжать работу.
Зазвонил телефон, он хотел взять трубку, но она упала, грохнулась о паркет. «Наверное, разбил». Поднял, приложил к уху: гудит! Вскоре позвонили еще.
— Добрый вечер, Коля. Это я — Людмила. У меня сегодня день рождения…
— А я и забыл!
— Не только вы забыли…
— Если вы разрешите, я сейчас приеду.
— Лучше не надо.
— Я приеду.
— Нет, нет!.. Может быть, в другой раз, только не сегодня.
Она невнятно говорила о том, что мужчине легче бороться со своими чувствами, а женщина часто может наделать беды.
Он торопливо поздравил ее с днем рождения, пожелал скорее встретиться со своим Чеботаревым. Положив трубку, отошел от стола, сел на диван. Стремился представить себе Людмилу, девчонку студенческой поры, но, словно из тумана, вырисовывался совсем другой облик. Татьяна! Показалось, что даже услышал ее голос. Очень чистый, живой голос. Она смеялась.
Он встал, подошел к окну. В лицо ударили волны горячего воздуха. Стало нестерпимо душно.
Татьяна… Она стала все больше забываться. Отходить куда-то в неясную даль, откуда можно только окликать. В те минуты, когда сваливает усталость.
— Надо привозить скорее дочь!
На столе лежала карта, он опять склонился над ней, рассматривая только что нанесенную обстановку новых учений. Красные и синие стрелы стыкались, расходились в стороны, круто поворачивали.
«Думал ли ты в мае сорок пятого, что все это не кончится — раз и навсегда?»
Видимо, кто-то внизу открыл дверь, окошко с треском захлопнулось.
Людмила Чеботарева уезжала к мужу тем же поездом, каким когда-то уехал Степан.
Шорников долго бегал по площади у вокзала, пока купил цветы, и, когда оказался на перроне, до отправления поезда оставалось всего несколько минут. Людмила ждала его у вагона. Передавая ей цветы, он вдруг подумал: это же проводы, а не встреча! — и растерянно спросил:
— А провожать с цветами можно?
— Не имеет значения, — ответила Людмила. И задумалась. Может быть, о том, встретит ли с цветами ее там Чеботарев? — Очень хорошо, что вы пришли, Коля. У меня такое предчувствие, что мы никогда больше не увидимся.
— Кто знает. Да и стоит ли об этом горевать? Вам…
— Вы меня совершенно не поняли. Не знаю, что вы обо мне подумаете, но я о вас — лучше, чем прежде. Встретив снова вас, я почувствовала, что у людей, кроме работы и забот по дому, сна и еды, должно быть что-то другое, что на первый взгляд как будто не самое главное, но… Передо мной всегда стоял вопрос, на который я не могла ответить. Страшилась ответить. И с таким чувством я уезжаю. Бог знает куда. Только Чеботарева могла судьба туда занести!
Ее красивое лицо было бледным, и эту бледность особенно подчеркивала белая кофточка, которая делала ее похожей на девушку.
— Граждане пассажиры, до отправления поезда осталась одна минута.
— Если бы вы приехали тогда ко мне в день моего рождения, я знаю, как бы мне было тяжело уезжать. А так я еду к своему Чеботареву с чистой совестью. Прощайте! — Она поцеловала его сначала в щеку, потом в губы, и на ее лице появился густой румянец. Но глаза были, как устоявшееся лесное озеро, невозмутимыми.
И ему стало жаль ее. Обрекающие себя на жизнь даже с хорошими людьми, но нелюбимыми нуждаются в сочувствии. Видимо, у каждого человека должны быть свои бури, чтобы откипело и угомонилось, потом то, чем наделяет нас природа. Может быть, Людмила как раз и отправилась в надежде на встречу с этой бурей — к своему Степану.
Шорников не сразу понял, почему у него такое странное состояние. Он давно так ничему не радовался. И давно на душе не было такого облегчения.
— Прощайте, Коля!
Он словно очнулся от этого крика, напоминающего звон битого стекла. Поезд уже отходил. Людмила стояла в тамбуре, и ее оттесняли назад какие-то пассажиры. Наконец и совсем дверь вагона захлопнулась.
«Нет, счастье, как и время, не возвращается, иначе мы бы его и не ценили».
И они опять шли вместе по набережной; липовая аллея была уже желтой, зеленели только отдельные ветки.
— Вот и зима скоро! — вздохнула Елена. — Жаль… Да и вообще о многом приходится жалеть. Живешь — будто заряжена током. Вы сами убедились, какая я… Но я могу быть… Не знаю даже какой. Душкой, как говорила мама. Или совсем непримиримой. Люди хорошими или плохими бывают не сами по себе. Что же касается меня, то тут все зависит от вас! — и она смутилась своей откровенности.