Покой
Шрифт:
– Я тоже вас помню, миссис Лорн, – сказал мистер Макафи. – Мне потребовалось некоторое время, чтобы сопоставить упомянутое мисс Вир имя с вами и вашим супругом, но мы следим за нашими хорошими клиентами. Мы продали вам стиральную машину «Мэйтег» два года назад – надеюсь, все в порядке?
– Приходится просить Карла завести двигатель, – призналась миссис Лорн, – но в остальном хлопот нет, и с нею намного проще, чем использовать доску, уж поверьте мне. Маргарет, чай еще не заварился?
– Они прекрасно подходят для фермерских семей, – сказал мистер Макафи моей тете Оливии. – Я хотел бы, чтобы кто-нибудь сделал бензиновый двигатель для автомобиля, который работал бы так же хорошо, как те, которые ставят в эти стиральные машины.
– Если бы ты продавал машины, Джимми, – заметила тетя, – так бы и получилось.
–
– Я предпочитаю легкий ужин, миссис Лорн, а Джимми пусть помучается. Но я надеюсь, ваш супруг не попал под этот дождь.
– О, Карл выберется из любой передряги – он отправился на южное пастбище; неподалеку есть сарай для хранения табака, и я полагаю, именно там он и укрылся от грозы. Мы оба не курим – церковь возражает, – но выращивать табак не запрещено, пусть это и истощает почву.
Я попросил пончик, и у него оказалась восхитительная корочка, твердая и масляная. Под столом Марджи протянула мне шершавый и липкий комочек сахара, который я незаметно бросил в чай, и тот на вкус стал как амброзия.
– Если не возражаете, дорогие гости, – тем временем говорила миссис Лорн, – я бы хотела немного повременить с едой – Карл может вернуться домой, пусть даже наперекор дождю. Тебе нравятся пончики, дитя мое?
Я энергично кивнул, и она добавила:
– Я положила в них пчелиный мед.
– Мы так много слышали о вашем замечательном китайском яйце, миссис Лорн, – начала тетя. – Возможно ли…
Женщина в ситцевом платье отмахнулась от этого предложения нетерпеливым жестом.
– Не раньше, чем вы допьете чай и обсохнете. Вы ждали этой минуты и возможности увидеть его всю жизнь, сможете подождать еще пять минут; я не знаю, что вам рассказали, но на самом деле оно не такое уж грандиозное.
– Но я думаю, мистеру Макафи оно понравится… Я имею в виду, ему хотелось бы посмотреть. Не так ли, Джимми?
– Судя по описаниям, это должно быть нечто впечатляющее, – согласился мистер Макафи. Он тоже взял пончик и как будто раздумывал, макать его в чай или нет. – Такие вещи… ну, вы понимаете, миссис Лорн, это больше женское дело, чем мужское, но меня оно очень интересует.
– Видит бог, я играла с ним, когда была ребенком. Конечно, приходилось соблюдать осторожность – мама заставляла меня садиться на середину кровати, чтобы поглядеть на него. Но вы знаете эти старые кровати: такие высокие, что забраться можно только с табуреткой, а наверху сплошь ухабы да ямы. Сколько вам лет, мисс Вир?
– Двадцать шесть, – сказала тетя после едва заметной паузы. – Но зачем мы ведем себя так официально? Зовите меня Ви.
– Знаете, Ви, у вас милейшая улыбка, – миссис Лорн смущенно засмеялась. – И я признаю, вы очень хорошенькая в целом – неудивительно, что мистер Макафи влюблен в вас. Мне самой тридцать пять, и я горжусь этим; мне уже было двадцать шесть, когда родилась Марджи; она – мой единственный птенчик. У нее был брат – мы назвали его Сэмюэль, – который так и не дожил до крещения. Ему бы уже исполнилось четырнадцать, и сейчас он бы стал подающим надежды молодым человеком, пожелай того Господь. Было время, когда мы с Карлом думали, что узрели умысел Божий в смерти Сэмюэля: пары с детьми редко посылают в миссии. Но в тот раз мы все равно не смогли поехать, а потом появилась Марджи, так что никакого умысла нет.
– Мне очень жаль, мамочка, – сказала Маргарет.
– Разве ты не слышала, что мы не смогли поехать, когда ты еще не родилась? Если Господь пожелает, чтобы мы пустились в путь, так и случится.
– Вы, конечно, хотели бы поехать в Китай, – сказала моя тетя, наклоняясь вперед от нетерпения. – Я хотела этого много лет, но одинокой женщине так трудно путешествовать.
Миссис Лорн покачала головой:
– Я бы предпочла Южные моря, а вот Карл мечтает об Африке. Мы
– А как насчет тебя, Джимми? – вдруг спросила тетя. – Ты когда-нибудь думал о том, куда бы хотел отправиться, став миссионером? Признаю, сама я до сих пор не задумывалась, но теперь мне легко ответить на этот вопрос. Я воображаю себя на борту джонки на Желтой реке, где матросы учат меня играть в маджонг на обороте большой Библии.
В гостиной пробили часы, и все замолчали, считая удары, которые были почти неслышны на фоне рева дождя снаружи. Шесть.
– Да уж, прекращаться и не думает, – проговорила миссис Лорн, – сдается мне, Карл в такую погоду не вернется домой, и дети должны съесть хоть что-нибудь – кроме пончиков, разумеется. Если вы уже высохли, я приготовлю ужин, а если Карла не будет, когда мы сядем за стол, ему придется довольствоваться остатками.
– Вы ведь не собирались ужинать в гостиной, Эм? – спросила тетя, угадав по взгляду хозяйки больше, чем сумел бы угадать я. – Не возражаете, если я буду называть вас Эм? Такое чувство, что мы с вами знакомы давным-давно.
– Вы же гости, – робко возразила миссис Лорн.
Я вздрогнул (и, без сомнения, мистер Макафи тоже) при мысли о выстуженной и сырой гостиной.
– Мы бы предпочли поесть здесь, у плиты, – и вам так будет гораздо удобнее.
Так и поступили. Пока миссис Лорн накрывала на стол, я заметил, как тетя и мистер Макафи бросают страждущие взгляды в сторону гостиной; оба, казалось, чувствовали, что было бы невежливо (по крайней мере, до окончания трапезы) настаивать, чтобы принесли китайское яйцо. Напряжение и желание увидеть то, что было так близко и все же оставалось недосягаемым, повлияло на них по-разному, и с тех пор я не раз думал о том, что именно эта эмоция – и, возможно, реакция человека на нее, видимые проявления таковой – более распространена, чем принято считать: например, когда – особенно до брака, или плотского соития, или близости любого рода – мы хотим увидеть, потрогать и вдохнуть запах тела женщины, к которой нас влечет, которая рядом прямо сейчас, осознает наши чувства и, возможно, даже испытывает ответное влечение, но ее суть скрыта одеждой и скована железными условностями, управляющими нашим поведением в присутствии посторонних – и даже когда посторонние отсутствуют, но вторжение неминуемо или, по крайней мере, существует значительный риск.
Мистер Макафи молчал и почти не подымал глаз. В тех редких случаях, когда он пытался помочь с приготовлениями к ужину – передвигал стулья и тому подобное, – он был медлителен и неуклюж. И все же его молчание и неловкость явно вызвало не дурное настроение, а нечто вроде застенчивого желания, которое, затмевая все прочие поводы для осмысления, превращало его в почти идиота и не могло быть отброшено (вопреки представлениям) усилием воли.
Реакция моей тети, хотя и вызванная той же причиной, весьма отличалась. Оливия Вир сделалась энергичной, разговорчивой и чрезвычайно деятельной. Она накрыла стол вместо миссис Лорн, действуя с проворством, которое казалось магическим, бросая тарелки и чашки на положенные места так ловко, что их даже не пришлось поправлять. Из нее, словно из фонтана, текли неутомимым потоком остроты, скорее смешные, чем проницательные, но приемлемые благодаря сопровождающему их заразительному добросердечию, и она сама смеялась над ними громче, чем кто-либо: громче Маргарет, которая хихикала, когда ее щипали за щеки, спрашивали о мальчиках в школе и обещали подарить образец духов; громче меня, когда она называла мистера Макафи «Джимми-Вимми» и делала вид, будто шарит в карманах его жилета в поисках мраморных шариков; громче самой миссис Лорн, которая перестала нервничать из-за странных гостей и уже начала запасаться байками об этих гостях и о том, как они себя вели, о грозе, машине, ужине, съеденном в отсутствие мужа, «когда все шутили и вели себя как дети, хотя не было ни капли спиртного и никто его не желал», похвалах, которые, как она знала, последуют по поводу еды, и разговорах после трапезы – «о Китае, где раньше жила моя семья, и так далее, и еще о том, что происходит в Кассионсвилле – это ведь был тот самый мистер Макафи, которому принадлежит универмаг, а он-то знает, что почем».