Покидая мир
Шрифт:
— Я ведь сказала ей, что все в порядке.
— Ну, а она прибежала с этим ко мне. Но Ди — это Ди, ваш разговор дал ей лишний повод заняться самокритикой, чему она и предается вот уже несколько дней. Это ее проблема, а я просто хотела, чтобы вы знали, почему наши держатся с вами несколько скованно. А еще хочу сказать, что в любой момент, если вдруг у вас случится такой день… или такая неделя… словом, если вы окажетеся в беспросветном мраке и будет трудно, просто позвоните мне, и я организую для вас отпуск на сколько потребуется…
— Надеюсь, это не потребуется. — Я не дала
— Ладно, Джейн…
— Я благодарна за предложение.
— Больше я с этим не стану приставать.
— Спасибо.
Немного подробнее Рут рассказала мне про Вернона Берна из музыкального сектора библиотеки — пожалуй, самого немногословного члена коллектива.
— По-моему, все проблемы у него начались с имени, — улыбнулась Рут. — Я хочу сказать, все зовут его Верн. Подумайте, каково это — идти по жизни с именем Верн Берн?
Верну было основательно за пятьдесят. Худощавый, невысокого роста, он всегда одевался одинаково: темно-серый пиджак, серые шерстяные брюки, темно-синий галстук и до блеска начищенные башмаки из грубой кожи. Только сорочки в мелкую клеточку вносили некоторое разнообразие в его костюм. Сегодня узор мог быть в синих тонах, а назавтра сменялся зеленым.
— Я подозреваю, что у него всего по три смены: три одинаковых пиджака, трое брюк, три пары башмаков и так далее, — рассуждала Рут. — Это так похоже на Верна. Внешность для него имеет слишком мало значения. Но стоит заговорить с ним о музыке, и все преображается.
Верн предпочитал стрижку армейского образца — короткие волосы на затылке и по бокам и идеально ухоженный ежик.
— Наверняка он пользуется гелем и самой жесткой щеткой, какая только есть в продаже, чтобы добиться такого результата, — комментировала Рут. — Мне иногда кажется, что Верн, должно быть, держит дома какую-нибудь птичку. Как было бы хорошо: она садилась бы ему на голову, на эту стерню, — составляла мужскую компанию. Видит бог, хоть какой-нибудь товарищ ему просто необходим.
О Верне было известно только то, что он закоренелый холостяк и живет один в доме, оставшемся ему от покойной матери, в ближнем пригороде Калгари.
— Он настолько замкнутый, настолько замкнутый, — говорила Рут, — что многим кажется чудаком, с серьезными тараканами в голове. Из тех типов, кому никто не доверил бы своих детей, потому что неизвестно, что у них на уме. Но я-то проработала с ним бок о бок шестнадцать лет и могу сказать — я этого парня просто обожаю. Да и то сказать — кто из нас без странностей? Просто у него они чуть больше заметны, чем у остальных.
В ведении Верна находилось собрание компакт-дисков, нот и книг по музыке, собранных на третьем этаже библиотеки, на площади около тысячи квадратных метров. Во время нашего первого знакомства, когда меня представляли сотрудникам, он крепко стиснул мою правую руку, без тени ободряющей улыбки. Потом опустил голову и уставился на носки своих сверкающих башмаков.
— Очень приятно, — пробормотал он.
Через неделю после этого я разыскивала отсутствующий том «Музыкальной энциклопедии» Гроува и вынуждена была подняться к Верну в «логово» (термин Рут). Подойдя, я увидела его, ссутулившегося над одним
— Извините, — забормотал Верн. — Я просто…
— Что это за произведение?
— Девятая Брукнера. Скерцо.
— То, где усилена секция медных духовых и тема «лендлера» звучит контрапунктом к безостановочному стихийному движению?
— Ммм… да… совершенно верно… — Он был удивлен, услышав мои слова. — А вы, оказывается, разбираетесь в музыке?
— Немного. Чье исполнение вы слушали?
— Гюнтер Ванд с Берлинским филармоническим. Эта запись была сделана незадолго до смерти Ванда в две тысячи втором году.
— И?..
— Что «и»?
— Вам она нравится?
— О, да, конечно. Ванд чувствует сложную архитектуру симфонии, а это… ммм… является абсолютным ключом к прочтению Брукнера. И в то же время у него присутствует капельмейстерский контроль в том, что касается ритма и темпа, и отказ от… — Внезапно Верн оборвал себя на полуслове. — Вам это действительно интересно? — недоверчиво поинтересовался он.
— Конечно. Но я вряд ли разделяю ваше мнение о том, что касается…
— В чьем же исполнении вы предпочитаете Брукнера?
— Ну… У меня-то всегда были записи Караяна. Но его трактовки, как мне сейчас видится, немного напоминают ковер с толстым ворсом — идти легко, но не хватает остроты.
Верн Берн нервно улыбнулся:
— Точно, это Караян — все шикарно, все прекрасно, но нет чувства… ммм… метафизического, я бы сказал. Слово чересчур претенциозное, конечно.
— Совсем нет, — возразила я. — Тем более с Брукнером, где метафизика — это все.
— Несколько католическая метафизика. Он, я бы сказал, был немного слишком предан своему собственному богу.
Снова улыбка на лице Верна Берна.
— Стало быть, вы рекомендуете экономную, без украшательств версию Девятой Брукнера? — спросила я.
Верн поднял палец и обернулся к полке с надписью «Симфонии», в ней мгновенно нашел раздел Брукнера, пробежался кончиками пальцев по тесно уставленным дискам, сразу обнаружил то, что искал, и протянул мне.
— Харнонкурт, и тоже с Берлинским. Играют на инструментах соответствующего периода, но с современным оркестровым звучанием. Уверен, вам известно, что Харнонкурт был одним из пионеров школы исполнения старинной музыки на аутентичных инструментах и добился настоящих открытий в барочном и классическом репертуаре. Его симфонии Бетховена — настоящий переворот, и это лучше, чем у Джона Элиота Гардинера, который, как мне всегда казалось, слишком любуется собой. Одним словом, послушайте и потом расскажете, что вы об этом думаете.