Покер
Шрифт:
Игорь наморщился.
– Патетически сказал. Цинизм сейчас модно и норма. Но некоторые вещи заворачивать в циничную форму – удел быдла.
Молчание повисло.
Алина не знала, что сказать, и надо ли спрашивать. Она лихорадочно соображала. Очевидно было только одно – человеку как-то не по себе. При этом ему не по себе больше, чем ей. Ей, распилившей пианино, как это ни странно звучит, и у которой распиленное пианино пропало со двора. Это было вообще из области фантастики.
– Я тут недавно смотрела передачу, там актер,
Она напряглась, изо всех сил пытаясь перевести разговор куда-то в сторону, в экран, в чужую жизнь.
– Ключевое слово в твоем примере – СВОЙ. Этот человек болезненно эгоцентричен. Он завязан на прошлом. Причем на СВОЁм собственном. «Я», которого уже нет. Оно уже не актуально, а ОН все носится с этим, с афишами, плакатами, газетными вырезками. У артистов это часто бывает.
Он замолчал.
– А бывают в жизни периоды, которые оставили после себя самое светлое внутри. Но ты их не можешь вернуть никакими усилиями.
– Но ведь нельзя жить воспоминаниями.
– Да никто и не живет воспоминаниями! – прервал Игорь попытавшуюся что-то сказать Алину. – Все люди просто живут. ЖИВУТ. А что-то из их памяти помогает им скрашивать серое.
– Я тоже долго хранила мои афиши. С моей выставки. Лишь когда сюда перебиралась, – все выбросила.
– Ключевое слово – МОИ. Вы понимаете, в каком русле тут надо думать?
– Хорошо, а вот если взглянуть с другой стороны. Почему этот человек отдал свои воспоминания, если они ему так дороги? Или – почему соседи просто не вернули ему пианино?
– Он отдал потому, что для него это означало что-то хорошее. Запросто соседи могут говорить, что вот детей учить хотим, а пианино везти издалека и дорого. И он отдает им инструмент.
– Может он и не хотел, чтобы вот так просто воспоминание было рядом, всегда перед глазами?
– Не знаю, – вдруг отступил сосед. – Может, этот инструмент играл музыку матери его? Кто знает…
– А тут поиграли детки и бросили инструмент. И не вернули, и с собой не взяли. А вдруг они были талантливы? А много ли сейчас талантов на сцене? Нет вообще.
Женщина чувствовала себя неловко. Настолько неловко, как будто она вошла в чужой, только что вымытый дом, вошла не одна, а со стаей грязных собак, и вот все они ходят и носятся по паркету, и пачкают шелковые дорогие ковры. Она вздохнула.
– Если бы ты была олигархом, ты бы стала, при наличии собственных чад, заниматься поисками каких-то талантливых детей?
– Наверное, нет. Думаю, нет. Стала бы своих пристраивать. Хотя пристраивать на сцену… Что там делать, если у тебя нет таланта?
– Все это разговоры. Россия сейчас – мощная сырьевая база. Человек, который управляет газом, –
– Но ведь это несправедливо.
Алину удивляло обилие определений, сыпавшихся из человека в комбинезоне – «унисекс». Но он не смущался. Вернее, смущался, но, чувствовалось, совсем не того, что он говорил. Может, он хотел что-то спросить, но разговор все никак не шел в том направлении, которое он бы хотел избрать.
– Глупо мерить все линейкой справедливости.
– Но ведь дети сильных мира сего, им ведь скучно, раз они лезут на сцену не имея способностей… Наверняка они хотят власти. А старики их не пускают. Думаю, там наверху зреет заговор. Заговор молодых против стариков. Скучно как все.
– А вы подожгите дом, – повеселитесь. А если все сгорит, – это позволит ощутить много эмоций, которые развеют скуку.
– Очень асоциальный ход. Я и так опаздываю. Опаздываю на целую жизнь.
– Опаздываете? Вы работаете? – Игорь с сомнением оглядел женщину.
– Нет.
– В синтаксическом наборе свободного человека очень странно слышать слово – «опаздываю».
– Но ведь … – Алина не знала, что сказать.
Разговор напоминал ток-шоу, где ставки были – распиленное пианино, просраная жизнь, растраченная на обманы и подстраивание под жизни и мнения других.
– Но ведь, может, они правы? И мы просто ленивые, жалкие обыватели, которые почесывают свои яйца у экранов телевизоров?
– У вас есть яйца?
– Ну, вот смотрите, что говорит Бибров. «Простолюдин с удовольствием прочтет какую-нибудь гадость, ведь он должен знать, что он худосочный, жиденький и жалкий не виноват в своих горестях, а виноват кто-то другой».
– Вас это реально волнует?
– Что?
– Ну, то, что говорит Бибров?
– Но ведь обидно. Люди, которые сидят… Верхние люди – ведь это все блатное, сыновья и дочки… Чьи-то… А может, они и правы? И жизнь – всего лишь игра, и они выиграли?
– Игра – это когда шансы равны. А когда не равны – это мошенничество.
Чай стоял давно остывший. Видно было, что то, что он вдруг говорил чужой, только что встретившейся ему женщине, было результатом долгих размышлений, напряженной внутренней работы над собой.
– Возможно, мы доживем до смены власти и заговора молодых.
– Молодежь, которая убьет старую власть, чтобы сделать новую, в итоге придет к тому же – управлению людьми, для которых самое важное – мясо и крыша. Грустно.
Он посмотрел в окно на дымящийся в дальнем углу сада костер.
– А ты распилила пианино…
– Но оно было мне не нужно.
– Матушка, есть триллионы и миллиарды вещей, о которых можно сказать, что они не нужны. К сожалению, человеку мало что нужно вообще. В основном, яркие игрушки, – опять тихо прозвучал его голос. Будто разговаривал он сам с собой.